Книга Двадцать два несчастья. Том 15, страница 119 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Он к нам потом приходил, — сказала мать и наконец повернулась. — Сидел вот здесь, где ты сидишь, и плакал. Говорил, что Наташу любил, что он в ту ночь там был, что ничего нельзя было сделать, потому что слишком поздно ее привезли. Чужие люди привезли, Сергей, не ты! Я его жалела. Пашу! Не тебя! Ты это понимаешь, мерзавец?

Я понимал. Как и то, что эти люди правы в своем горе и своих обвинениях. Разве что называть Серегу мерзавцем не стал бы даже я. Ведь в ту ночь Сергей вернулся домой после тяжелейшей смены в операционной и мгновенно уснул от сильного истощения. А когда у Наташи началась отслойка плаценты, она его пожалела и намеренно не стала будить, обратившись к Эдику Брыжжаку.

Однако объяснять все это убитым горем родителям… словно пытаться снять с себя вину.

— А ты пропал, — продолжила Антонина Тимофеевна. — Да, на девять дней ты явился, но на сорок опять не соизволил. Отец к тебе ездил, а ты не открыл. Потом мы от людей узнавали и слышали, что Наташин женишок пьет, играет, а из больницы его выгнали. И вдруг видим на «Люди говорят» — герой! Я так и села. Думала, сердце разорвется от такой несправедливости!

Что бы я сейчас ни сказал, Наташу это не вернет. А мать хочет именно этого. Поэтому я просто промолчал.

Кирилл Захарович посмотрел на нее, потом на меня и спросил уже без упрека:

— Что ты узнал? — Потом перевел взгляд на Антонину Тимофеевну и сказал: — Ты бы хоть чаю поставила!

Вздохнув, та начала гневно набирать чайник, громко брякая об кран, а я принялся рассказывать о том, что узнал.

Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.

— Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? — спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. — Он под фуру бросился.

— Я пришел не за этим, — сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: — Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…

Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.

А я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.

Доминирующие состояния:

— Вина реальная (77%).

— Гнев подавленный (63%).

— Отчаяние (58%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.

— Дыхание, задержанное на вдохе.

— Реакция на слово «поздно»: усиление.

Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?

Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно: