Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 91 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— То есть эти трое в одной лодке, — подытожил я.

— Суммы совпали, а доказать нечего, — поправил меня Владимир. — Любой адвокат скажет: вдова распорядилась семейными деньгами, а двое коллег покойного приняли подарок за помощь в тяжелые дни. И ты посмотри, как у них все продумано. Завещание на ней. Счета на ней. Кремацию заказывала она, деньги у нее. Начнется дело — сядет она, причем одна.

— А те двое останутся коллегами покойного, которые горевали и помогали, — договорил я.

— Вот именно. Ее заранее подставили, чтобы тот, кто начнет копать, вышел на нее. А нам она не нужна. Нам нужны те, кто ее туда посадил.

Я кивнул, и Владимир перешел к Ирине.

Вот тут началось самое тяжелое. Он излагал по справкам и датам то, что я прожил сам, а мне полагалось слышать все это впервые. Я и слушал впервые: кивал, хмурился, переспрашивал в правильных местах, — а Владимир чеканил слова, давая характеристику моей бывшей супруге.

Тридцать один год на момент встречи со мной. Короткий первый брак, детей нет. Познакомились с академиком на научной конференции, одной из первых послековидных. Ирина подошла к нему первой, а через два месяца расписались.

Про перерыв между докладами, про оброненную программку, которую я тогда поднял, про вспышку страсти в том же отеле после фуршета в моем номере… в его справках, слава богу, не было ни слова. А я в тот вечер как будто ожил, полностью омертвевший, после того как Белла ушла и я остался совсем один в черной пустоте.

— Криминала в начале никакого, — сказал Владимир. — Тут даже искать нечего. Дальше интереснее. Круг академика ее не принял с первого дня. Одна пожилая женщина из старых его друзей пришла через две недели после помолвки и прямо сказала: не женись. Сын Александр спросил у отца, понимает ли тот, как это выглядит со стороны. Дочь Мария, как говорят общие знакомые, не сказала ничего, просто стала приезжать реже. Через год вокруг него из прежних друзей не осталось никого.

По бумагам оно выглядело именно так, и спорить было в общем-то не с чем. Как оно выглядело из моего кресла, я рассказывать не стал. Постыдился. Думал, что все просто завидуют моему вновь обретенному счастью… Идиот.

Я смотрел на стены Кремля, мимо которых мы проезжали, и, до боли сжав кулаки, слушал пересказ собственной жизни в виде сухого досье. Все, что я тогда принимал за женское тепло, было описано верно, и от этого становилось только хуже.

— Теперь Михайленко, — сказал Владимир. — Тут у нас точка, из которой все выросло. Зима двадцать второго года, новогодний корпоратив клиники. Академик Епиходов сам подводит к своей жене Ирине доцента и знакомит их.

Внутри у меня оборвалось. Тот корпоратив я, конечно, помнил: осетрину, дурацкий конкурс с шарами и собственный голос: «Ириша, это Роман Александрович, мой друг, нейрохирург с золотыми руками».

— Михайленко в тот же вечер подошел к ней с шампанским, — продолжал Владимир. — Не к академику, а к ней. Остальные поглядывали на молодую жену Епиходова снисходительно, вроде как подарок вдовцу достался, а этот смотрел иначе…

У меня похолодело на сердце, когда я понял, к чему он клонит.

— Весной двадцать третьего он уже снимал квартиру на Кутузовском, там они и встречались.

— А это откуда известно, Владимир Николаевич? — спросил я. — Про такое не рассказывают даже друзьям.