Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 79 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Ну что, Настасья Прохоровна, — негромко сказал я, присаживаясь на край кровати, — как самочувствие?

Она приоткрыла выцветшие, когда-то, видимо, голубые глаза и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Крутит все, — проговорила она наконец, медленно и хрипло. — Вот тут крутит и тут, — она обвела рукой эпигастрий не глядя. — Водички бы…

— Водичку пока нельзя, — сказал я. — Только вот так, через вену.

— Знаю. Девочка ваша объясняла.

— Настасья Прохоровна, я завтра утром буду вас оперировать. Достанем камень, который у вас в желудке стоит.

Она помолчала, пожевала сухими губами. Потом негромко, с какой-то странной для ее состояния рассудительностью произнесла:

— Камень, значит… Доктор, а из чего он?

— Из растительных волокон. Из всего того, что вы, судя по словам вашей внучки Айгуль, всю жизнь жевали и глотали.

— Так я не глотала, — возразила она обиженно. — Я заваривала. Ну, бывало, корешок пожуешь и проглотишь, так от этого только польза. Бабушка моя, Прасковья Ильинична, до девяноста двух лет дожила и всю жизнь жевала кору дуба от живота, кипрей от сердца, а полынь, между прочим, и от глистов, и от дурного глаза.

Я слушал не перебивая. Когда пожилой пациент начинает рассказывать о бабушке, он на самом деле объясняет тебе, почему не виноват.

— Чистотел-то, Настасья Прохоровна, — мягко уточнил я, — вы тоже жевали?

— А как без чистотела? Чистотел — первое дело. Кожа зудит — чистотел. Внуки болеют — чистотел. Наша кужнурская знахарка Пелагея, она до сих пор чистотелом лечит, и ничего, все живые.

Пелагея? Уж не та ли самая, о которой говорили дед Элай и Александра Ивановна?

— А бабушка ваша тоже из Кужнура? — спросил я.

— Из Кужнура, — подтвердила Настасья Прохоровна и вдруг оживилась, насколько это было возможно в ее состоянии. — Кужнур — деревня старая, там и роща священная рядом, и родники, и все. Бабушка Прасковья в эту рощу ходила каждую пятницу, нас водила. Мы, дети, стояли и молчали, а она кланялась деревьям и шептала молитвы. Потом, уже при Хрущеве, рощу хотели вырубить под пашню, так мужики не дали. Трактористу, который приехал, шины прокололи.

Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, понятно, что передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.

— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.

— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.

Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким травяным запахом. Наверняка Айгуль принесла: в таких мешочках в марийских деревнях держали сушеные травы от сглаза.

Мешочек я трогать не стал и пошел к Александре Ивановне. Отыскал ее, разумеется, не у операционного стола, а в директорском кабинете.