Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 33 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, а в следующее мгновение я аспирировал остатки жидкости из кисты досуха.

Когда полость схлопнулась, я внимательно осмотрел ее на свет, проверяя, не осталось ли фрагментов оболочки или подозрительных включений. Нужно было убедиться, что внутри нет желчи: если киста, разрастаясь, проела стенку одного из желчных протоков, заливать туда крепкий солевой раствор нельзя — соль выжжет нежный эпителий протока изнутри. Жидкость была, к моему облегчению, прозрачной, без малейшего желтого оттенка, и, полностью убедившись в этом, я ввел раствор внутрь кисты через иглу.

Оставалось выждать десять минут, это была минимальная экспозиция. После гемодинамического срыва, по-хорошему, надо бы заканчивать побыстрее — каждая лишняя минута на столе увеличивала риск повторного эпизода. Но меньше десяти нельзя: раствор должен проникнуть в каждый дочерний пузырь, пропитать каждую складку, добраться до самых дальних карманов капсулы. Недодержишь — оставишь живых личинок, и через полгода все вернется.

Я стоял, положив руки на край раны, и считал про себя. Николай Борисович контролировал показатели каждые две минуты, негромко диктуя цифры, а Лида пересчитывала использованные салфетки — добросовестно, загибая пальцы, как учили. Старая операционная лампа гудела ровно и монотонно, и в этом гудении, по правде говоря, было что-то почти успокаивающее, как в работающем холодильнике на ночной кухне. Монитор мерно попикивал. Пульс семьдесят четыре. Держимся.

Пока держимся.

На восьмой минуте я поймал себя на том, что непроизвольно сжимаю и разжимаю пальцы левой руки — адреналин еще гулял по крови, свой собственный, не из ампулы, как у Григория Яндемирова.

Наконец десять минут истекли, и тогда я рассек фиброзную капсулу — жесткую защитную оболочку, которую организм выстроил вокруг паразита, пытаясь его изолировать, — и принялся вычищать ее изнутри. Первой вышла хитиновая оболочка, белесая и полупрозрачная собственная внутренняя стенка паразита. Она была неприятно похожа на мокрую папиросную бумагу. А вслед за ней полезли дочерние пузыри — десятки мелких, полупрозрачных шариков от горошины до вишни, слипшихся на общей слизистой пленке.

— Что это? — отшатнулась Лида.

— Личинки, — ответил я, не отрываясь от раны. — Каждый пузырек — будущий червь. Если бы киста лопнула сама, каждая такая личинка могла бы прижиться в любом органе: в легких, в мозге, в селезенке. Десятки новых кист по всему телу.

Лида заметно побледнела, но инструмент из дрогнувших рук не выпустила.

Промыв полость, я начал методично осматривать стенки, сантиметр за сантиметром проходя пальцами по внутренней поверхности фиброзной капсулы, и в задней стенке нащупал то, чего боялся больше всего: дефект не больше спичечной головки, из которого подтекала тонкая желтая струйка. Свищ. Значит, киста за годы роста все-таки подъела стенку мелкого желчного протока — не насквозь, но ровно настолько, чтобы образовалось сообщение. Хорошо, что я проверил жидкость перед введением раствора. А если бы не проверил? Если бы залил соль вслепую, она попала бы в проток и выжгла его изнутри. Григорий остался бы жив, но с разрушенным желчным деревом, и это была бы уже совсем другая, куда более тяжелая история.