Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 32 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Пункция, — сказал я, по привычке комментируя больше для Лиды, чтобы она была готова с отсосом.

Поехали. Толстая пункционная игла, подсоединенная к шприцу, медленно, перпендикулярно к блестящей поверхности капсулы, проколола стенку. Я потянул на себя поршень. Мутноватая, слегка опалесцирующая жидкость пошла в шприц, и среди нее мелькнули крошечные округлые структуры — дочерние пузыри. Каждый такой пузырек размером с тугую булавочную головку — по сути, готовая личинка паразита, ждущая своего часа.

Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.

— Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, — произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.

Вот оно.

Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.

У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может — и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…

— Адреналин, двадцать микрограмм, — скомандовал я, выкидывая мусор из головы.

— Уже, — ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.

Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии — ну, скажем так, лучше о них не думать.

Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?

Сработало!

— Еще двадцать. Растворы струйно.

Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.

Мы вытянули его, но операция, по сути, только началась.

А ведь Ачиков отправлял его на чрескожную пункцию. В процедурный кабинет, к узисту с иглой, без интубации, без наркоза, без анестезиолога. Плановая амбулаторная процедура — лег, прокололи, встал, пошел домой. И вот эта самая жидкость, от которой Григорий только что чуть не умер на операционном столе при полной хирургической готовности, хлынула бы ему в брюшную полость где-нибудь на кушетке в Йошкар-Оле, под местной анестезией, пока перепуганная медсестра бежала бы за врачом по коридору. Впрочем, бежать было бы уже некуда — при таком выбросе антигена без немедленного внутривенного адреналина счет шел бы на секунды, а не на минуты. Григорий Сергеевич Яндемиров, пятьдесят два года, овцевод из Кужнура, умер бы, не успев понять, отчего перестал дышать.

А сколько вообще людей в мире умирают от глупых врачебных ошибок? Вот бы каждому доктору такую Систему, как у меня! Сколько жизней и судеб было бы спасено!