Книга Кодекс Охотника # 47, страница 140 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

Земля ведь показывала мне дорогу, а крабы на ней были так, для наглядности. Дорничев бы здесь никого рубить не стал. Он бы сел, почесал в затылке, всё просчитал и просто зашил дыру. Просчитывать, как он, я не умею и не хочу. Зато у меня есть тепло на один удар и две ладони. Вот только класть их нужно на землю, а до земли отсюда, если я правильно помню географию, пара километров льда.

— Родная, — позвал я, — а ты можешь проплавить мне колодец? До самого камня.

Карамелька посмотрела на лёд у себя под лапами, потом на меня.

«Там будет мокро,» — произнесла она очень ровно.

— Будет.

«Очень мокро.»

— Очень. А я тебя в салон красоты свожу! Помнишь, вы с Аней ходили в Иркутске?

Кошка тяжело вздохнула, как вздыхают женщины, которые заранее знают, что ещё припомнят тебе этот день. Шкура у неё снова засветилась красным, и она начала уходить вниз. Сначала по брюхо, потом по плечи, а следом из дыры ударил столб пара такой высоты, что его, наверное, было видно с побережья. Снизу сквозь шипение доносилось то, что я переводить не стану.

— Держ-ж-жать! — скомандовал вдруг Шнырька со своего тороса, и тени вскинулись. — Кто ж-ж-жрал без доклада, тот теперь держ-ж-жит! — Король ткнул лапой в колонну. — Ни одного не пропуш-ш-штить!

Тени пошли выполнять приказ. Сытые, ленивые, перепуганные собственным Королём до полусмерти, они навалились на крабов так, как, наверное, не дрались с тех пор, как нашли эту кормушку. Мелкий даже с тороса не слез. Сидел, сложив лапы, и смотрел, кто как старается.

Я убрал мечи и прыгнул в колодец.

Спуск я описывать не буду. Скажу только, что стенки были гладкими, вода горячей, а Великие Охотники не созданы для такого. Они созданы для подвигов, а не для сраных мокрых американских горок! Внизу меня ждала Карамелька. Она стояла на голом чёрном камне, мокрая до последней шерстинки, и от неё валил пар.

«Ни слова,» — предупредила она. — «Два посещения в салон красоты!»

— Да хоть три! — я опустился на колени и положил ладони на скалу.

Ночью я просил, а теперь мне было что отдать. То тепло, которое тлело у меня внутри, я не стал сжимать в силу, как поступил бы раньше. Я просто отпустил его обратно в камень. Забирай, это твоё. Вон там у тебя дыра, ты знаешь её лучше меня. Закрой сама, а я подержу.

Она ответила не сразу, она вообще ничего не делает сразу. Сначала под ладонями стало тепло. Потом камень едва заметно дрогнул, и я почувствовал дорогу, всю целиком, от разлома и вниз, туда, где она уходила из мира. Рваная старая рана, края которой давно забыли, как сходиться. Рядом с ней болтался обрывок одной из линий Дорничева. Я потянулся к нему, не просто чистой силой, а как будто руками, как тянутся поправить сбившееся одеяло, и приложил к краю.

И Земля закрыла дорогу. Сверху донёсся гул, с которым схлопываются очень большие двери. Лёд над нами затрещал, по стенкам колодца побежала вода, а потом всё стихло.

Несколько ударов сердца мы с ней дышали в такт. Я не знаю, как объяснить это по-другому. Её медленный тяжёлый ритм и мой, торопливый, человеческий, на эти мгновения совпали, и связки, державшие Душу в теле, перестали ощущаться вовсе. Потом она ушла обратно в свою глубину, а тепло осталось. Чуть больше, чем было утром. Совсем чуть-чуть.

Ладно, мы с тобой только притираемся, и я никуда не тороплюсь.