Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 340 – Артем Мичурин

— С бухлом напряженно? – поинтересовался Коллекционер.

— Не очень, но лучше не нарываться.

С этими словами интендант вышел за дверь.

— А за рекой–то нравы построже были, – заметил Стас.

— Чем дальше от начальства, тем меньше условностей, – усмехнулся охотник. – Правда, кое у кого они настолько глубоко вбиты в голову, что никакого начальства не нужно.

— Это не условности, – ответил Стас, пробуя матрас пятой точкой. – Это называется – совесть. Вот она–то и не позволяет мне драть бывшего заказчика против его воли.

— Ерунда, – отмахнулся Коллекционер, развалившись на соседнем топчане. – Такая же условность, как, скажем, рукопожатие. Древний приветственный жест, говорящий – «В моей руке нет оружия, я не враг». Но разве сегодня ты веришь рукопожатию? А веришь ли ты, что благодарность в виде «спасибо» дарует адресату спасение божье? Это элементарные примеры, но мы можем пойти дальше, развивая логическую цепочку, и в конце концов придем к выводу, что совесть – не что иное, как набор условностей, накрепко вбитых в голову социумом. Понимаешь, – охотник сел и прислонился спиной к стене, изображая руками в воздухе сферу, – социум – это очень серьезная штука. Ты в нем крутишься ежедневно, непрерывно. Мозг с детства впитывает и закрепляет шаблоны поведения, принятые в социуме. Год за годом этих шаблонов становится все больше. И в один прекрасный день ты пропитываешься ими насквозь. Тебе уже не нужно решать – что и как. На любой жизненный случай найдется подходящий сценарий действия или бездействия. И ты перестаешь задумываться над сутью. Шаблоны, поверхностные слои поведенческих рефлексов заместили ее целиком. Совесть, честь, стыд, долг – всего лишь разные комбинации примитивных условностей. А кто сказал, что они так уж необходимы? С чем обычно ассоциируются у тебя эти понятия? Ну, давай, вспомни. Угрызения, муки, жертвы. Все? А хоть что–то приятное, что–то полезное? Нет. Так зачем же тащить на себе эти чугунные болванки?

— Отличная речь, – оценил Стас.

— Благодарю.

— Но ты меня не убедил и даже не удивил. В твоих аргументах есть огромная брешь.

— Просвети.

— Без этих так называемых условностей социум в принципе невозможен. Они – цемент для его строительных блоков. Без условностей все развалится, наступит абсолютная анархия. Но, – Стас выдержал многозначительную паузу, указывая пальцем в потолок, – и этот сценарий невозможен. Идея абсолютной анархии утопична. Люди – стадные животные в массе своей. Если место пастуха освободится по каким–то причинам, то оно недолго пробудет вакантным. Воцарится примитивная власть сильного. А на каждого сильного очень скоро найдется умный, и условности вернутся. Они естественны и неизбежны. Чего никак нельзя сказать о твоей теории, которая, как видишь, содержит логическую мину с элементом неизвлекаемости. Вот.

С этими словами Стас глубоко вздохнул и растянулся на топчане, довольный видом удлинившейся физиономии Коллекционера.

— Хе–хе, – охотник улыбнулся и покачал головой, обдумывая выдвинутый оппонентом контраргумент, – как у тебя все выходит складно да гладко. Значит, никак без совести?

— Никак.

— Угу. Стало быть, уел ты старика Кола? Меняться мне нужно, совестью обзаводиться? С тебя пример брать надо?

— Не передергивай.

— Даже не собирался. Может, так и поступлю. Только ты вот мне объясни, как это получается, что совесть не позволяет тебе удовлетворить естественные биологические потребности, но в то же время позволяет выкрутить кишки наизнанку пятидесяти тысячам муромских граждан, среди которых полно стариков, женщин и сопливых ребятишек? Ведь они тебе ничего плохого не сделали.