Книга Пять юношей квартала сайя, страница 75 – Ива Годар

Она вспомнила, как вместе с Аки вышла на перекресток, разветвлявшийся на три улицы торгового квартала. Его называли Птичьей Лапой. На дереве у чайного магазина сидел ворон и наблюдал за людьми, которые ходили прямо под ним, ничего не замечая. Угольные перья с жирным отливом, мощный клюв из двух крепких частей, острые когти и черные камни глаз. Ворон каркнул и расправил крылья темным веером. В отличие от остальных Рика видела ворона, но думала о Таро. Чуждость птицы и чувство, что еще немного – и ее можно будет понять, вызывало в памяти его движения. Многое напоминало о нем, и забыть это будет непросто.

Как и Кацу, Рика не говорила всей правды и скрывала собственные преступления. Ей стало не по себе.

Так кто же виноват в том, что с ней происходит? Или не виноват никто и обвинять некого?

— Я готова заплатить за это кровью негодяев, – ответила она с внезапным смирением. – Но не хочу умирать ради сайя.

— Уверен, повод проверить это возникнет. – Кацу наклонил голову, не отрывая глаз в прорезях маски от ее лица.

Можно ли радостно погибнуть ради того, чтобы снова увидеть Таро? Или улыбку Аки? В книгах влюбленные отдавали все за какую-то мелочь, но Рике это казалось бессмыслицей. Философ Рю называл их «возвышенными безумцами», и такое название, без сомнения, им подходило.

— Я готов научить тебя всему, что знаю о мире, как плату за то, что поставил тебя под удар, – сказал Кацу. – Насколько помню, я задолжал тебе урок. Я не так люблю мечи, как Кио или Таро, поэтому мы поедем в дом Кога.

Он поднес руку к краям маски, и во рту Рики пересохло. Безучастный белый ястреб остался в его бледных пальцах, и Кацу тряхнул головой.

Кровь и соль. Снег и вино. Колючие светлые глаза пригвоздили ее к скамье, но в них не нашлось ненависти и боли, которые она видела на карте. Кацу смотрел на нее спокойно, даже доверительно.

— Я прощаю тебя, Рика, – сказал он. – В маске больше нет необходимости.

Рика впитывала в себя ранее скрытое зрелище, и ее напряженный взгляд польстил бы даже мертвецу. Обесцвеченные, мертво-белые волосы Кацу, прикрывающие точеные уши, создавали на голове притягательный хаос, которого другие добиваются битвой с расческой. Алая полоска на лбу запрещала приближаться. Он был худой, какой-то ломкий, словно человек, которому приходилось долго выживать в тяжелых условиях, а сухость и резкость его черт сообщала о несгибаемом характере. Линия подбородка и впалых скул резала воздух.

Рика не могла понять, настолько ли он красив или же сомнения заставляли ее смотреть на него дольше. С одного ракурса он казался отталкивающим и пугающим, а с другого – великолепным. Узкие губы обхватывали тонкую трубку и выдыхали дым. В Кацу не ощущалось ошеломляющей силы Таро или гармонии Кио. Все в нем сопровождалось ревнивым сомнением, настороженностью, не слишком усердно прикрытой самоуверенностью знати.

Рика вдруг поняла, что все это время маска защищала не Кацу, а ее саму. Кацу походил на опасную горную дорогу, на которой можно погибнуть, но победой над которой так хочется потом похвалиться.

Ему было лет двадцать пять, но он выглядел то старше, то значительно моложе своих лет. Затягиваясь дымом и опуская ресницы, Кацу казался обманчиво юным. Открывая жесткие, серо-голубые глаза, похожие на прозрачные кристаллы, он оставлял впечатление опытного охотника, безжалостного и мертвого. Кожа у него была жемчужная – белая, как снег. Алая метка вместе с пылающими кленовыми листьями, раскиданными по рукавам кимоно, напоминала ей след раненого оленя. Он словно был тронут скверной, испорчен, но что именно в нем создавало такое впечатление, Рика сказать не могла. Этот отпечаток то появлялся, то пропадал.