Книга Пять юношей квартала сайя, страница 183 – Ива Годар

Он стиснул ее плечи, ощущая, как оргазм сминает его собственное тело.

— Боги, хочу разорвать тебя на части…

В ней это было – то, что позволяло доводить женщин до безумия, порабощать их обещанием постели, заводить холодностью, только чтобы потом спалить дотла. Гордые люди всегда запрещали себе слишком многое, а он умел и любил проводить их по пути, где страх перед чужой властью превращался в вожделенный грех. Он мечтал связать ее, бичевать, чтобы потом целовать следы от плети, или научить самым сложным, лишающим воли удовольствиям, которые знал сам. Каждый человек создавал с другим узор, и Кацу чувствовал, что их с Рикой узор будет темным, потому что он не сможет остановиться. А он такого для нее не желал.

Кацу перевернулся на бок и обнял ее, накинув съехавшее одеяло. Рика прижалась к нему, не поднимая глаз. Ее стыдливость заставила что-то в его груди дрогнуть.

— Запреты всегда усиливают влечение друг к другу, – примиряюще сказал он. – В этом нет ничего постыдного. Это просто игра. Тебе хорошо?

— Да. Но мне не нравится быть чужой игрушкой.

— Это я – твоя игрушка. Я безумно влюблен в тебя, дочь кузнеца.

Рика дернулась, но он не позволил ей ничего отвечать, закрыв ее рот своим. Кацу убаюкивал ее шелестом голоса, похожим на звуки дождя, потому что знал: не пройдет и нескольких минут, как она заснет. А когда она проснется, его уже не будет в городе.

Вдень турнира город кипел. В гавани высились мачты массивных кораблей с материка. Знамена императрицы и знатных родов трепетали на ветру – бледно-зеленый, фиолетовый и багряный торжествовали над узкими клановыми флагами. Невозмутимость гвардейцев подчеркивали светлые парадные одежды, хотя народ был увлечен шествием сайя, направляющихся к дворцу. Ни один из мужчин квартала не испачкал ног в пыли – их несли на носилках, откуда те благосклонно улыбались оживленным жителям.

Веселые мелодии бамбуковой флейты, приветственные крики, шум – все это сливалось в биение моря жизни, на краю которого, спрятавшись в тени сливы, стояла Рика. Холодно не было, но она набросила на плечи плащ Аки, под которым слишком старательно скрывала светлые хакама и рубашку. Ведь воины сражались до первой крови, а ее лучше было видно именно на белом. Ее волосы алели, а глаза полнились ночью. Она думала о битве.

— Та-ро! – надрывалась толпа. – Та-ро!

Рика тоже наблюдала за сайя, пережидая бурю людского восторга, преграждающую путь к дворцу. У ног Таро лежал ворох кремовых хризантем^[27], и он зарывался голыми ступнями в мягкие лепестки. Черное на нем превращалось в самый яркий цвет. Таро поворачивался навстречу чужому обожанию, всеобщий и ничей одновременно. Каждое движение рельефной спины в разрезе блестящего угольного шелка вызывало громкие возгласы, сливавшиеся в рев.

Таро махнул окольцованной серебром рукой, прядь угольных волос вилась по скуле. «Твои волосы – цепи, удерживающие меня в недрах безумия», – писал философ Рю в своих стихах. Люди добровольно оказывались под ногами Таро так же, как смятые хризантемы. Идол, демон, испещренный змеями татуировок. Сейчас было невозможно поверить, что она лежала с ним в одной постели и сражалась в одном додзё.

Рика мечтала о нем толпе назло, но все же быть ее частью претило. Своим уходом Кацу подарил ей противоядие – научил, что желание и любовь необязательно связаны.