Книга Сумрачный лес, страница 180 – Каролина Роннефельдт

Наконец, поджав губы, Гортензия опустилась на стул, уронила голову на сложенные на столе руки и беззвучно зарыдала. В кухне на некоторое время стало так тихо, что от треснувшего в открытом камине полена все вздрогнули.

Первым зашевелился и поднялся с кресла Гизил. Взгляд его упал на каминную полку и задержался на одной из волчьих масок – на той, что с обнаженными клыками. Казалось, эта маска смеется над их невежеством, и впервые с тех пор, как он поразился ее грозному виду, Моттифорд пожалел, что не обнаружил маски в своем доме и не повесил их там, хотя это и был дом и очаг Лауриха. Гизил проклинал сильное беспокойство, в которое поверг его поразительный рассказ Гортензии, ибо чувствовал, что она говорит правду. Он подошел к дверце стенного шкафа позади и бросил на Лауриха вопросительный взгляд, на что егерь ответил едва заметным кивком. Лаурих тоже смотрел на Гортензию с изумлением, а Йордис и Эмбла обескураженно присели на каминную скамью, и одна из них тихо всхлипнула.

Гизил открыл шкаф и достал из него пузатую бутылку и изящный хрустальный кубок. Он щедро плеснул в кубок янтарного цвета медовуху, обошел вокруг стола и осторожно похлопал по плечу неподвижно сидевшую Гортензию. Она подняла залитое слезами лицо и поглядела на Гизила, который протянул ей кубок с переливающимся, пряно пахнущим напитком.

— Пей, – настойчиво произнес он, и Гортензия с благодарностью подчинилась.

С каждым глотком на ее восковое лицо возвращались краски.

— Ради всех квенделей и того, что вы пережили за эту ночь, – заговорил Гизил, – простите мою подозрительность, я и предположить не мог ничего подобного! Я всегда был способен определить, когда говорят правду, да ты и не стала бы, милая храбрая Гортензия, пугать нас жуткими байками! Если то, что ты рассказала, – правда, а я вижу по вашим лицам, что так оно и есть, значит, Холмогорью угрожает величайшая опасность. Однако же пока ничего, кроме нескольких вывороченных с корнем деревьев, на это не указывает.

— Мы готовы доказать, что угроза реальна, – вмешался старик Пфиффер, – потому что испытали все это на себе. Гортензия ничего не утаила и не прибавила, и я благодарю ее за красноречие. Никто не смог бы рассказать об этой ночи лучше.

Одилий, хоть и удивился порыву Гортензии, слушал ее речь с растущим удовлетворением, как и Биттерлинг с Карлманом. Ее слова не вызвали возражений и у остальных слушателей.

— Пойду запрягать пони, – обронил Лаурих в задумчивой тишине, наступившей после слов Пфиффера. Он не понимал, что все это значит, но чувствовал, как в нем поднимается страх перед чем-то неопределенным.

В то утро Лаурих вышел рано и по дороге встретил Томса. Тот торопливой рысью возвращался в Крапп на пони и остановился лишь на минутку, чтобы сбивчиво рассказать о волнениях в Зеленом Логе, чем поразил Лауриха до глубины души. Томс был молодым парнем, который при всей своей рассеянности каждый год в день зимнего солнцестояния показывал, надевая маску, выдающиеся артистические способности, в отличие от всех своих товарищей. Томс создавал невероятно жуткие маски, рядился в лохматые меха и, появляясь там, где его не ждали, хорошенько пугал своих жертв. Вот почему Лаурих принял рассказ Томса о стае небесных волков и призрачном чудище, появившемся в саду Гортензии Самтфус-Кремплинг, за глупую игру. Возможно, парень заключил пари, чтобы доказать, каким бессмысленным глупостям могут поверить наивные квендели.