Книга По ту сторону тени, страница 81 – Каролина Роннефельдт

Одинокая узница в башне почувствовала, как в других местах, которые, возможно, когда-то были важны для нее, что-то стало происходить. Уже некоторое время она ощущала, хоть и не могла понять, как давно это началось, что в неосязаемом пространстве происходят события, которые могут затронуть и ее, если она продержится достаточно долго.

Она редко покидала нишу с отверстием в стене, которая больше походила на бойницу для лучника, чем на окно. В самый темный час кто на страже у нас? – она не знала, откуда взялась эта мысль. Она стояла, словно часовой, позволяя взгляду беспокойно блуждать по зловещей горной цепи, желая хотя бы ненадолго приблизиться к темному небу и свободе, даже если успеет бросить лишь взгляд на недостижимый внешний мир. Кто там в зимнюю бурю в ночь на башне дежурит над землей и горами?

Хотя у узкого окна было холоднее всего, она никуда не уходила. Вся дрожа, узница сворачивалась в нише калачиком и погружалась в странные сумерки полусна. Кошмары и потусторонние желания, пропитавшие это страшное место, как черное молоко, вселяли в нее безымянный ужас. Кто-то коварно пытался проникнуть в ее мысли, захватить ее разум.

«Твой разум в залог… В залог твоей жизни открой мне свой разум. Конец твой всё ближе – скажу тебе сразу. Твоя жизнь и судьба отныне мои, так умри же, страдая, еще до зари или разум мне свой открой…» – эти слова угрожающе звучали в ее измученном мозгу снова и снова.

Налетевший ледяной ветер вывел ее из оцепенения, унося навязчивый шепот прочь. Она встретила ветер с благодарностью, как сурового союзника. В ней еще осталось нечто, способное сопротивляться. Однако старания мерзкого шепота не прошли даром: ее независимый дух вдруг потерял всякую надежду на лучшее. Ее охватила бесконечная слабость, ушли все силы к борьбе, осталась лишь печаль, глубокая и горькая, как пропасть за узким окном в каменной стене. Она в отчаянии жаждала забвения и глубокого сна, а то и смерти. Вскоре она поняла, что ночь превращается в день, как будто постепенно становится тенью тьмы, а подстилка, на которой она очнулась, в призрачном предрассветном мареве показалась ей лоскутьями некогда драгоценного одеяния. Однако вспомнить, ее ли это были одежды, она не могла. Нежная тонкая ткань, кое-где мерцающая серебром, стала грязной и пыльной, дырявой, будто старая паутина в ветхом доме. Она обнаружила скомканные лохмотья в углу, увидев слабое мерцание, исходившее от них в темноте и притягивающее ее так же неодолимо, как и дневной свет. Лишь тогда она поняла, что сама завернута на голое тело в колючую, ворсистую ткань. Эта грубая мешковина пахла чем-то затхлым и отвратительным, чему не было названия, но другой одежды у нее не осталась. Кто утолил ее голод и жажду – она не помнила, и совсем не помнила, когда последний раз пила или ела, да и желала ли этого?

Все это время ее собственное замешательство, а может, темная сила, с которой она боролась, почти не позволяли ей осматриваться по сторонам, но вот настал день, когда она обнаружила дверь в стене слева от того места, где сидела. Она бы не смогла объяснить, почему не заметила ее раньше – возможно, за этим тоже скрывался злой умысел, и, как и все остальное, дверь казалась темной и враждебной.

Замка не было, значит, она была заперта снаружи. Деревянная створка была покрыта резьбой, складывавшейся в непонятные зловещие буквы, но сильнее всего ее поразило то, что она увидела в пыли на полу перед дверью, осторожно приблизившись ко входу.