Книга Сны Эйлиса, страница 249 – Мария Токарева

— Доброе… Вот дела, сначала ты проспал трое суток, теперь я двое. — Сумеречный с деланной беззаботностью растирал шею. Выглядел он уже привычно, лишь юлил, норовя ввернуть какую-нибудь шуточку за скромным завтраком. Однако Раджед намеренно не реагировал. Щемящее сердце предчувствие разрослось, точно гигантское древо из семечка. Достаточно заронить лишь призрак сомнения, чтобы пытливый ум сложил пугающую теорию.

— Ты помнишь наш договор? — вскоре сухо оборвал Раджед, опасаясь, что Эльф вновь ускользнет от ответа легким дымком.

— О чем? — играл в непонимание Эльф, однако вновь набросил капюшон, выдавая свое беспокойство.

— О правде! — стукнул по столу Раджед, да так, что рюмки подскочили.

— Ох… Только знай: если я расскажу, то ничего не будет по-прежнему.

Сумеречный замолчал, налил себе еще красного вина высшего сорта, осушил бокал залпом, словно ему водку или чистый спирт налили. Впрочем, страж только играл, тянул время, доводя до исступления янтарного льора, который вскочил с места:

— По-прежнему? Мир рушится на моих глазах! — он указал в сторону затворенного окна, потом махнул на портал. — Я пожертвовал собой, чтобы спасти Землю и Софию! Ты знаешь льоров, которые жертвовали собой хоть во имя кого-то? Нет! Эльф! Ничего уже не будет по-прежнему!

Раджед с глухим гневом опустился на место, стиснув виски, в которых нарастал противный гул. Что-то приближалось, что-то громко печатало шаг, словно полки солдат. И не предчувствие гибели, как раньше казалось. Ворон вновь раскрывал бесконечные гигантские крылья. Он отражался в Сумеречном, сходился с ним единством формы и сущности. Вестник недоброго долго молчал, подбирая слова:

— Я поклялся твоей матери не рассказывать. Но… — он осекся, облизнул губы, глубоко вдохнул и твердо начал: — Похоже, нет выбора. Радж… ты когда-нибудь задумывался, как случилась чума окаменения?

— Об этом все задумывались, — дернул плечами чародей, нервозно лохматя длинные волосы.

— Значит… Пришло время раскрыть тайну. Пока я достаточно смел для этого, — Эльф встал с места, непривычно прямо вытянувшись. — Да, это из-за меня. И тебя.

Раджед опешил, поднимая на собеседника непонимающий взгляд:

— Что? Я здесь при чем?

Над правым глазом резко и отчетливо пульсировала кровь, на лбу вздулась жила, рука же невольно потянулась к талисману — так всегда делали льоры в случае опасности или сомнения, словно обращаясь к мудрости предков. Но ныне они молчали. И Эльф не торопился говорить, губы его кривились, словно наружу рвался неразборчивый вопль. Сорвавшимся голосом он прохрипел, подавившись судорогой:

— Своим появлением на свет.

В глазах Эльфа заблестели слезы, непривычные для непоколебимого воина и хладнокровного стража. Но Сумеречный с отеческой нежностью глядел на Раджеда, с надеждой и непонятным дотоле восхищением. И в тот миг сделалось жутко, Раджед потерял дар речи, в груди что-то оборвалось.

— Ты должен был умереть, Радж, не прожив и двух дней. Из-за заклятья, насланного отцом Нармо Геолирта. Долгожданный любимый ребенок… Геолирт-старший знал, как ударить побольнее. И ему это удалось, — голос Эльфа набирал силу, словно он сломал незримую печать непреложной тайны, и она обязывала поведать о себе в деталях. — Но твоя мать призвала меня своим безутешным горем. И умолила вмешаться в ту сферу, что запретна даже для меня: в течение жизни и смерти. Я откликнулся и не позволил тебе умереть. Заклятье рассеялось, я ликовал вместе с твоими родителями. Но тогда же начало происходить непоправимое: мир Эйлис погружался в оцепенение каменной чумы.