Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 84 – Диана Курамшина

— Что? – спросила я, поднимаясь.

Она сняла шаль медленно, аккуратно, как будто каждое движение спасало её от слёз.

— Нотариус уехал, – сказала она. – Потом был священник. Капитолина Петровна почти не говорили, только раз велели открыть окно. А потом… потом всё.

— Она умерла? – Я шагнула к ней.

Тётушка кивнула. Фраза была проста. Совсем проста… и именно от этого страшна.

Я помогла ей сесть. Феня тут же сунулась с водой, Матрёнка перекрестилась так размашисто, словно боялась, что смерть, не удовлетворившись богатым домом на другом конце города, сейчас продолжит обход по знакомым и родственникам.

— Спокойно? – спросила я.

— Как сказать… – тихо ответила тётушка. – Не мучительно, но и не тихо. Последний час будто всё время кого-то ждала. Глаза открывала, смотрела на дверь. Потом попросила, чтобы в комнате осталась только я и отец Николай. Сказала ему что-то, чего я не слыхала. Потом долго дышала… всё реже, всё короче. А под конец вдруг посмотрела прямо на меня и сказала: «Не нужно торопиться». Вот и всё.

— Куда торопиться? – переспросила я.

— Не знаю, – выдохнула тётушка.

Я смотрела на тётушку и чувствовала, как внутри начинает работать холодный, бессовестный механизм, который включается у меня всякий раз, когда вдруг в чём-то обнаруживается скрытый смысл.

Не нужно торопиться… Кому и с чем? С завещанием? С похоронами? С разделом имущества? С какой-то другой, скрытой спешкой, которую умирающая Капитолина Петровна успела заметить даже с последней ступени жизни?

Тётушка же сидела, опустив руки на колени, и думала о своём – не о следствии, не о тайне, а о женщине, с которой была связана половиной прожитой жизни, прежней семьёй, покойным Николаем Петровичем и тем горьким родством, что переживает и любовь, и обиды, и большие расстояния.

— Она вас любила, – сказала я вдруг.

Ираида Степановна посмотрела на меня удивлённо, будто сама ещё не успела подобрать подходящее слово.

— Может быть, – тихо ответила она. – По-своему.

— Этого довольно.

Она ничего не сказала, только медленно кивнула.

Вечером дом наш как-то сразу сделался тише, чем обычно. Даже Феня, что в прочие дни громыхала крышками так, словно именно шум спасает нас, теперь двигалась осторожно и говорила вполголоса. Матрёнка без конца бегала к окну и обратно, потому что улица уже начала жить новостью о второй смерти в доме Киснемских. Где-то у забора спорили две соседки. Мимо прошла женщина, нарочно замедлив шаг у нашего крыльца. У кого-то через двор громко спросили, правда ли, что теперь старую барыню похоронят рядом с дочерью.

Я сидела у окна и смотрела на майский вечер. Небо было ещё светлое, но на улице прохладно. Деревья в палисадниках только начинали зеленеть. Воздух пах сырой землёй и цветущей где-то поблизости черёмухой – сладко, почти душно. Было красиво. Даже слишком красиво для дня, когда умирает старая женщина.

Мне очень хотелось пойти туда немедленно. Не к телу – это было бы бессмысленно. К Татьяне, что лишилась последнего родного человека. Может она сможет сейчас увидеть во мне родственницу, а не соперницу? Может быть, «не торопиться» касалось её отношений с Бретцелем, и наследство должно было стать последней соломинкой, что заставит его относиться к Татьяне более благосклонно?

Хотя… Александр Карлович, я уверена, уже сидит там с внимательным лицом и отмечает, кто плачет, кто молчит, кто слишком нервничает. И попадаться ему под руку совсем не стоит.