Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 81 – Диана Курамшина

Уж очень ему не понравились мои находки. Но именно там мне сейчас и не следовало показываться.

Во-первых, потому что я уже и без того успела приобрести у Александра Карловича славу женщины неуправляемой, упрямой и вредной. Едва ли он обрадовался бы, увидев меня на пороге дома Киснемских ещё раз.

Во-вторых, потому что Татьяна Анатольевна после той сцены в участке, где она явилась за надворным советником, как ревнивая жена за загулявшим мужем, смотрела бы на меня уже не холодно, а с явным недовольством. А недовольные женщины, если они при этом ещё и умны, редко совершают глупости… при свидетелях. Но гадят при этом весьма искусно. Я же не имела ни малейшего желания становиться удобной целью для её интеллекта. А так как заставить себя не ходить туда, гуляя по улицам, не представлялось возможным, я сидела дома.

И это было… странным, так как весь остальной город теперь жил Киснемскими.

Точнее, жил сразу несколькими вещами: смертью Евгении Ивановны, полицией в их доме, приездом столичного чиновника, плохим состоянием Капитолины Петровны и тем общим предвосхищающим трепещущим ужасом, который испытывают провинциальные люди, когда понимают, что чужая семейная драма наконец-то стала достоянием общественности и о ней можно говорить без притворства и оглядки.

Хотя Ираида Степановна после смерти Евгении Ивановны наведывалась к Киснемским почти ежедневно. Иногда с утра и до сумерек, иногда лишь на несколько часов. И порою возвращалась такая уставшая, будто не сидела возле постели больной золовки, а сама таскала дрова, воду и весь этот тяжёлый дух, в котором уже смешались лекарства, страх, церковное благочиние, полицейская настороженность и близость… ещё одной смерти.

Так я и жила – в ожидании и невозможности что-либо сделать.

Но на третий день после разговора в участке Капитолине Петровне стало хуже. Ей, кажется, наконец сообщили о смерти дочери, ибо больше скрывать наличие толпы полиции в доме стало просто невозможно. А Бырдин, как всегда, навестивший нас, выслушав тётушкин рассказ, только поджал губы и тяжело сказал:

— Ну-с, теперь уж всё пойдёт быстро. Старшая Киснемская, видно, и без того держалась на одном упрямстве, а после такого потрясения… – Он развёл руками. – Сердце, нервы, возраст. Тут, увы, любое, даже самое искусное врачевание не поможет.

— Её врач сказал то же самое? – удивлённо спросила я.

— А что ему ещё говорить? – буркнул Бырдин. – Если больная уж одной ногой за порогом, очень трудно изображать торжество медицины.

Он сидел у нас в столовой, уже выпив две чашки чаю и съев все Фенины булочки, после чего настроение у него обычно делалось чуть менее человеконенавистническим.

— При ней всё время кто-нибудь есть? – спросила я.

— Да как же не быть, – вмешалась тётушка. – Там теперь без конца люди. То семейный доктор, то сиделка, то слуги, то Руднев, то этот… петербургский.

Она не назвала его по имени, но и не было нужды. Мы обе прекрасно поняли, о ком речь.

— Бретцель там сидит безвылазно? – спросила я так небрежно, как только могла.

Тётушка посмотрела на меня устало и проницательно, как умеют смотреть только женщины, уже много повидавшие на своём веку и потому отлично знающие цену наигранному равнодушию.

— Не безвылазно, но бывает часто. Разговаривает, пишет, спрашивает и, кажется, всем мешает.