Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 46 – Диана Курамшина

Рядом висел маленький портрет мужчины лет сорока с небольшим. Тонкое лицо, аккуратные бакенбарды, спокойный, несколько утомлённый взгляд. Мундир сидел безукоризненно. Художник явно льстил модели, но не чрезмерно. На латунной пластинке под рамой значилось: «Иван Матвеевич Киснемский». Видимо, покойный дипломат.

— Это он? – вполголоса спросила у тётушки, слегка повернув голову.

Ираида Степановна, взглянув на портрет, кивнула.

— Да. Тут, правда, он почти на себя не похож.

— Вы его… не любили? – Вопрос получился не очень приличный, но я не успела себя остановить.

Тётушка посмотрела на меня с удивлением, потом тихо ответила:

— Уважать Ивана Матвеевича было за что. А любить… – уголок её рта едва заметно дрогнул, – это уж Капитолины Петровны дело.

Я чуть не хмыкнула. Очень правильный ответ для женщины, которая прожила достаточно долго, чтобы не путать эти два понятия.

Служанка тем временем уже ждала нас у двери в следующую комнату.

— Только, матушка, ненадолго, – шепнула она Ираиде Степановне. – После вашего ухода им может опять худо сделаться. Сил у барыни почти не осталось.

Ираида Степановна выпрямилась, поправила на плечах шаль и вошла первой.

Комната Капитолины Петровны когда-то, должно быть, была красивым будуаром. Просторным, светлым, со вкусом обставленным. Теперь всё в ней словно стянулось к одной точке – широкой кровати у дальней стены. Шторы были лишь слегка прикрыты, дневной свет просачивался мягко и делал цвета блеклыми. На столике стояли пузырьки, ложка, чашка с водой, распятие, футляр с очками и раскрытый молитвенник. У окна на кресле лежала недовязанная шаль – весьма трогательная вещь в комнате, где даже воздух уже напоминал больничный.

На постели лежала женщина. Очень худая. Настолько, что первым делом в глаза бросались руки: сухие, почти прозрачные, с резко выступавшими суставами. Они лежали поверх одеяла неподвижно, словно чужие.

А вот лицо… Капитолина Петровна, должно быть, когда-то была красива. Это ещё читалось в линии носа, в высоких скулах, в посадке головы. Но болезнь уже почти всё забрала. Кожа туго обтянула лицо, губы истончились, дыхание было неровное, с неприятно длинными паузами. Каждый следующий вдох приходилось ждать, надеясь, что тот не последний.

У меня же по привычке сработал профессиональный рефлекс – оценка ситуации. Не постановка диагноза – без осмотра и анализов об этом не стоит и думать, – а именно оценка. Такие лица я видела много раз. Конечно, не все умирающие выглядят одинаково, но у тела, из которого постепенно уходит жизнь – пропадает желание к дальнейшей борьбе. Подобное было и здесь.

Капитолина Петровна открыла глаза не сразу. Сперва будто ощутила чужое присутствие, потом с усилием разомкнула веки и несколько секунд смотрела на нас в медленном, вязком непонимании, которое бывает либо после тяжёлого сна, либо у тех, кто уже слишком долго живёт с постоянной болью. Потом взгляд её остановился на Ираиде Степановне.

— Ира… – прошептала она.

Тётушка тут же подошла к кровати, наклонилась и взяла больную за руку.

— Я здесь. Здесь, Капитолина Петровна. Не тревожьтесь.

— Чего уж мне… тревожиться, – слабо выдохнула та, и на губах у неё дрогнуло что-то вроде прежней улыбки. – Я своё… уже оттревожилась.

Голос у неё был слабый, но ум, видимо, оставался ясен. Это всегда тяжело: видеть, как тело сдаёт позиции, а человек внутри прекрасно осознаёт происходящее.