Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 127 – Диана Курамшина

— Здесь по-французски, – произнёс Бретцель, – «…английская сторона полагает, что певица…» Дальше сгорело. «…не должна быть допущена к…» Опять обрыв.

— Певица, – тихо повторил Руднев.

— Евгения?.. – уточнила я.

В комнате стало мрачнее. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, хотя утро уже закончилось и из окна постепенно тянуло жаром.

— Это запись какого года? – спросила я.

Бретцель осторожно повернул лист.

— Даты нет. Но бумага старая. Чернила тоже.

— Значит, Евгения могла быть связана с этой историей уже давно.

— Или речь не о ней, – тут же остудил меня Александр Карлович. – Певиц в Европе, как ни странно, больше одной.

— Но в нашем деле одна уже мертва.

— Именно поэтому и опасно считать всякое слово указующим перстом. Вы сами говорили о слишком удобных версиях.

Против своих же слов спорить неудобно. Особенно когда они правильные. Я промолчала.

Руднев тем временем нашёл среди бумаг конверт, который я вчера пропустила. Плотный, пожелтевший, без адреса. Сургуч был отломан. Внутри – короткая записка на русском, написанная рукой не Ивана Матвеевича: «Если вдова не отдаст добровольно, действуйте через дочь».

На этот раз молчали все трое. Даже улица за окном будто притихла. Потом Руднев негромко выругался.

— Дочь, – выдохнула я. – Евгения или Татьяна? Ведь Татьяна тоже была вдовой.

— Непонятно. – Бретцель взял записку, поднёс к свету. – Могла быть и Евгения в молодости. Смотря о каком годе речь.

— «Через дочь» – получается, Евгения явно была в курсе, – проговорила я медленно.

— Может, поэтому и была устроена та странная вечеринка.

И тут я вспомнила молодого человека на приёме у Евгении. Мягкая манера. Слишком гладкий для бедного, слишком нервный для счастливого, как говорил Бырдин. Театральные знакомства… Удобный вариант... Проходящий сквозь светские двери без лишних вопросов.

— Вы же уже допрашивали Аркадия… Соколовского, кажется? – задумчиво уточнила я.

Руднев поморщился.

— Беседовали. Допросом это назвать трудно. Молодой человек весь из вздохов, надежд и литературного тумана. Уверял, что покойную Евгению Ивановну боготворил, просил совета, мечтал о столице. Ночью смерти будто бы ушёл рано, пил чай у знакомого суфлёра. Суфлёр подтверждает, но суфлёры, как выясняется, тоже люди театральные.

— Значит, алиби ненадёжное?

— Что недоказуемо, – мрачно кивнул пристав.

Бретцель отложил записку.

— С Соколовским надо поговорить, только незаметно.

— Почему? – вырвалось у меня.

— Потому что, если он винтик, спугнём более крупную дичь. Если просто дурак – испугаем без пользы. Если связан с теми, кто ищет архив, они осознают, что мы ещё не всё поняли.

— А мы что-то поняли?

Александр Карлович посмотрел на стол, где бумаги лежали, как вскрытая могила.

— Достаточно, чтобы они занервничали.

Руднев ушёл отдавать распоряжения. Бретцель остался со мной и бумагами. В кабинете стало тише. Новый графин стоял у стены нетронутый. На солнце в воде плавала тонкая светлая полоска. Я вдруг поймала себя на том, что смотрю именно на неё, а не на документы.

— Вашу тётушку должно перевезти, – произнёс Александр Карлович.

— Что? – вздрогнула я.

— Ираида Степановна не может оставаться в вашем доме, это опасно.

— У нас рядом будка городового.

— Будка не крепость.

— И куда вы предлагаете перевезти больную пожилую женщину? В участок? Рядом со мной? Профилактически?