Книга Лечение измены от полковника, страница 69 – Елена Ткачева

Они проехали минут десять, прежде чем Громов заговорил.

— Я пишу рапорт, — сказал он. Голос был ровный, тихий, но уже не больничный — другой. — Об увольнении. Из МВД. По собственному.

Надежда сидела и смотрела на Громова — на короткие волосы, на прямой нос, на поджатые губы. Она молчала. Но внутри что-то сдвинулось — тихо, без боли, как кость, которая встаёт на место после долгого вывиха. Он уходил. Из всего — из системы, из структуры, из жизни, которая делала его тем, кем он был. И говорил ей это в машине по дороге в ее квартиру, как говорил всё последние две недели: не потому что ждал ответа, а потому что считал, что она должна знать. Первой. До рапорта, до разговора с начальством, до всего, что последует за этим словом — «увольнение».

— Почему? — спросила она. И сама удивилась, как просто прозвучало. Без удивления, без испуга — как вопрос, на который она уже знала ответ, но хотела услышать его голосом.

Громов помолчал. Машина шла по утреннему городу, мимо остановок, мимо раскрытых киосков, мимо людей, которые шли на работу и не знали, что в тёмной машине рядом с ними едет человек, который сегодня утром перестал быть полковником.

— Потому что я слишком долго был в этом, — сказал он наконец. — Полковником. Системой. Зубчатым колесом. — Он чуть повернул голову — не к ней, к окну, к отражению, в котором Надежда не видела его глаз. — А потом авария, и я лежал и думал — не о деле. Не о Тарасове. О том, что если бы я не открыл глаза, то за мной не осталось бы ничего, кроме папки с делами и служебной характеристики. И мне не хватило бы воздуха, чтобы сказать кому-то — не «я служил», а «я жил».

— Что будешь делать? — спросила Надежда,

Громов повернулся — медленно, с тем усилием, которое она уже знала наизусть, — и посмотрел на неё. Тёмные глаза, ровный взгляд, и в нём — не просьба, не оправдание, а что-то, чему она ещё не нашла названия. Может быть, доверие. Может быть, то, что растёт на месте, где была усталость, когда усталость наконец заканчивается.

— Не знаю, — сказал он. И — улыбнулся. Коротко, кривовато, одним уголком рта, как человек, который разучился и только сейчас вспоминает. — Но это первый раз, когда «не знаю» звучит для меня как-то... спокойно.

Машина остановилась у пятиэтажного дома — стандартного, панельного, где Надежда снимала квартиру после ухода от Макара. С потрескавшимися ступенями и облупленным козырьком над подъездом. Надежда вышла первой, достала сумку с заднего сиденья и ждала, пока Громов поднимался по ступеням — медленно, ставя ногу на каждую ступеньку отдельно, не потому что не мог, а потому что берёг бок, где швы ещё тянули при наклоне.

Квартира на третьем этаже пахла краской. Громов прошёл в комнату, открыл окно, и с улицы хлынул шум: двор, чей-то голос, звук мотора далёкой машины. Он стоял у окна, и Надежда видела, как под форменной рубашкой поднимались и опускались рёбра — глубже, чем в палате. Дышал. Просто дышал, и в этом дыхании было что-то, чего она не видела в нём раньше. Не облегчение. Скорее — готовность. Человек, который стоит на пороге и ещё не знает, что за ним, но уже переступил.

Она поставила сумку у стены, прошла на кухню. Включила чайник, руки делали привычное — то, что делали тысячи раз , в перерывах между дежурствами, в те минуты, когда нужно было чем-то занять пальцы, пока голова догоняет остальное. Она стояла у плиты и слушала, как за стеной Громов ходит по комнате — тихо, ровно, шаг за шагом, как человек, который заново учится находиться в пространстве.