Книга Лечение измены от полковника, страница 68 – Елена Ткачева

— Ты говорила завтра выписка, — сказал Громов на четырнадцатый вечер, когда она ставила пакет на тумбочку. Сказал ровно, без вопроса, без облегчения — как фиксирует факт. Надежда остановилась с рукой в пакете и посмотрела на него. Он сидел на кровати — не лежал, а сидел, спиной к подушке, в больничной рубахе, которая была ему велика, и от этого выглядел не полковником, а человеком, который выздоравливает. Шрамы под тканью она уже не видела, но знала их рисунок наизусть — как знала рисунок любой операции, которую провела своими руками.

— Куда? — спросила она. Не «куда поедешь» — просто «куда», и от этого сокращения слово стало короче, точнее, ближе.

— Пока — в служебную. — Он помолчал, и желваки обозначились — привычно, ровно.

-Можно ко мне.

— Ты не обязана.

Надежда вытащила из пакета яблоко, положила на тумбочку рядом с его рукой. Зелёное, твёрдое, такое, какое он однажды назвал единственным съедобным видом фруктов в этой стране. Она не помнила, когда он это говорил — в какой из вечеров, до или после того, как всё изменилось, — но помнила само слово и то, как он произнёс его: без улыбки, серьёзно, словно речь шла о тактическом преимуществе.

— Я знаю, — ответила она. И не добавила ничего. Не сказала «я приеду» или «я буду рядом» — не потому что не хотела, а потому что между ними уже не было тех слов, которые нужно произносить вслух. Они договорились без слов — где-то между швами и яблоками, между пиканьем монитора и тишиной коридора. Она будет. Он знает. Этого достаточно.

На пятнадцатое утро она приехала в госпиталь раньше обычного — ещё до смены, в шесть, когда коридоры были пустые и пахли не едой, а хлоркой и сыростью. Громов уже оделся. Сидел на застеленной койке — застеленной ровно, по-солдатски, с углами, которые мог бы проверить старшина — в форменной рубашке, застёгнутой до ворота, и смотрел в окно. Сумка стояла у ног: небольшая, армейская, с потертым ремнём. Всё, что ему было нужно, уместилось в неё. Надежда остановилась в дверях и подумала, что он единственный человек, которого она знает, способный собрать жизнь в одну сумку и не чувствовать себя от этого беднее.

Молча подошла, взяла сумку. Он не сопротивлялся — только чуть повёл плечом, и она поняла: не потому что не хотел нести, а потому что позволил. В лифте он стоял рядом, и она чувствовала, как напряжён его бок — там, где швы тянули кожу при каждом движении. Не сказал ни слова. Она тоже молчала. Лифт полз медленно, как всё в этой больнице, и в тусклом зеркале двери она видела их отражения — двое людей, которые ехали вниз, в утренний воздух, в город, который для обоих изменился до неузнаваемости за последние время, хотя внешне остался тем же.

Громов вышел из подъезда больницы и остановился — не от слабости, а потому что вдохнул впервые за долгое время воздух, который не пах хлоркой. Надежда видела, как он расправил плечи — не до конца, швы не позволяли, но достаточно, чтобы вернуть осанке что-то узнаваемое. Полковник. Пусть без погон, без кабинета, без подчинённых — но полковник. Это читалось не в форме, а в том, как он ставил ноги на асфальт, как держал подбородок, как смотрел на улицу, по которой шёл, — не как гость, а как человек, который вернулся на свою территорию.

Машина такси ждала у входа — тёмная, немаркая, с тонированными стёклами. Водитель вышел, открыл багажник, она положила сумку . и села в машину. Громов сел, рядом с нею, и привычным жестом положил руку на ее руку.