Книга Киллер в отставке копает грядки, страница 99 – Наоми Каттнер

Эйвери бросил на нее полный ненависти взгляд, который она проигнорировала.

— Я сказал, что не следил. – Сионе мрачно уставился на Элеонор. – Зачем она здесь?

— Когда Теда зашивали, я была рядом, – сказала Элеонор. – Именно вы знали, где найти Хеми, где была Рози и где искать врача.

— И что с того? Когда в кого-то стреляют, становишься внимательнее, – сказал Сионе. – Я весь вечер вкалывал на кухне. Это все знают.

— Но о том, что стреляли в Дженис, вы знать не могли, – сказала Элеонор. – Вы же не покидали кухню, верно? Вы узнали об этом только тогда, когда я всем сообщила.

В гостиной повисла тишина, прерываемая лишь постукиванием шлепанца Сионе по ковру.

— Не понимаю, к чему вы клоните, – выдавил он наконец. – Вы что, пытаетесь меня подловить?

— Мы лишь восстанавливаем место нахождения каждого в момент убийства, – сказал Эйвери, бросив испепеляющий взгляд на Элеонор.

— А мне вот что интересно, – начала она. – Кто вам сказал отправить Чарли за портвейном, когда начался салют?

— Просто он в тот момент как раз был свободен, – ответил Сионе.

— Не думаю, – парировала Элеонор. – Кто-то дал вам конкретное указание отправить Чарли подальше от всех, чтобы у него не оказалось алиби на момент убийства. Я хочу знать, кто это был.

— Я обязан отвечать на ее вопросы? – спросил Сионе у Эйвери. – Не хочу говорить с тем, кто выдумывает всякое.

— Это допрос свидетеля, – обратился Эйвери к Элеонор. – Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы и выдвигать теории заговора. Если не умеете задавать вопросы по делу, я попрошу вас удалиться.

Элеонор перевела взгляд на стену напротив телевизора. Поблекшие обои с узором «турецкий огурец» едва проглядывали сквозь семейные фотографии – дедушки и бабушки, дяди и тети, племянники, двоюродные братья и сестры. У стены расположился небольшой комод, а на нем, рядом с золотым крестом и маленькой электрической свечой, стояла фигурка Иисуса с простертыми руками.

В памяти Элеонор всплыл урок в воскресной школе – ее дрожащая рука, выводившая в тетрадке десять заповедей. Это воспоминание наложилось на другое – восемь безмятежных дней, когда ей пришлось скрываться от преследования в обличье монахини.

— На кону свобода невиновного человека, – тихо сказала она. – Неужели вам не жаль Делию, которая беспокоится за своего сына?

Сионе отвел глаза, уставившись на стену из фотографий.

— Вам не обязательно отвечать на этот вопрос, – сказал Эйвери. – Однако теперь мне и самому стало интересно. Почему вы решили отправить Чарли за портвейном?

— Понятия не имею, – ответил Сионе. – Он тогда был свободен.

— В самый загруженный вечер в году? – спросила Элеонор.

— Ага, – выпятив подбородок, ответил Сионе. – Он как раз освободился и искал, чем бы еще занять руки.

— Вы ходите в церковь? – спросила Элеонор.

— Ну конечно, – ответил Сионе. – Наша церковь в двух шагах от дома.

— Значит, вы в детстве посещали воскресную школу?

Эйвери обвел хмурым взглядом стену с фотографиями и небольшим домашним алтарем.

— Ага, а что?

— Вы прихожанин тонганской церкви^[23], – сказала Элеонор. – И я уверена, что пастор Каутай преподавал вам десять заповедей. Надеюсь, вы не забыли вот эту: «Не лжесвидетельствуй».

Сионе заморгал, разъединил скрещенные на груди руки и снова обхватил колени, вернувшись в свою изначальную позу. Наступила тишина. Элеонор встретилась взглядом с Эйвери, надеясь, что он не станет вмешиваться и не даст Сионе шанс уйти от ответа. Будучи профессионалом, Эйвери спокойно ждал.