Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 15 – Анна Фицджеральд Хили

Его бычья шея покрыта щетиной, сбегающей к буйной растительности на груди. У блондина широкие плечи, темные круги под глазами, а мятые рукава рубашки туго натягиваются на могучих бицепсах. Он смахивает на спортсмена, который застрял в винном магазине по пути на стадион и вместо тренировки хорошенько надрался. Глядя на меня в упор, он запускает руку под юбку Гертруды и стискивает ее бедро. Верхние пуговицы на его рубашке расстегнуты, и это живописно сочетается с запахом одеколона, заполняющим холл. Сосна, пачули и медицинский спирт – от него пахнет как от лесоруба, забредшего в стрип-клуб. Он, наверное, привлекателен, если его не нюхать, не видеть и не слышать. Но мои органы чувств в порядке, и меня передергивает от омерзения.

— Хочешь присоединиться? – ухмыляется он. – Меня на всех хватит.

Тишину нарушает гортанный смех Гертруды. Отблески света играют на ее гранатовых серьгах.

— Клод, дрянной мальчишка, не пугай ее. Уноси ноги, лапуля, он живьем тебя съест.

И она вскрикивает, когда «дрянной мальчишка» прижимает ее к полосатым обоям цвета жемчуга.

Гертруда провожает меня взглядом, пока я бегу к ванной по шахматным плиткам холла. Заперев за собой дверь, я вдруг чувствую металлический привкус во рту. Что это? Ревность? Желание? Но почему? Потому что Гертруда предстала передо мной наяву – беззастенчивая, бесцеремонная? Или потому, что я по сравнению с ней невзрачная мышь, которую никто не замечает?

Я припудриваю щеки перед зеркалом из посеребренного стекла. Волосы, оттенок которых дедушка однажды любезно определил как «цвет чуть пережаренного тоста», свернуты в растрепанную «ракушку». В ушах блестят мамины жемчужные серьги. Платье холодного серо-голубого оттенка, сумочка-клатч ему в тон. Я считала себя элегантно одетой, но каким нелепым мне теперь кажется мое ожерелье, и какой дурацкий покрой у рукавов! Юбка-карандаш стягивает ноги. От шампанского и от духоты я вся пылаю. Я захлопываю пудреницу и хмурю брови. Пора домой. Это уже чересчур.

Едва я открываю дверь, меня оглушает крик:

— Неблагодарная тварь! Тупая сучка! Тебе бы только деньги из меня тянуть!

Я застываю у дверей зимнего сада, где Гертруда с Усачом явно настроились рвать друг другу глотки. Над ними покачиваются подвесные светильники из ротанга.

— Скип был счастлив со мной повидаться, – шипит Гертруда между затяжками ментоловой сигаретой. – Дорогуша, ты был весьма милой забавой, но сейчас ты нарушаешь все правила.

Слегка пошатываясь, она поворачивается к столику и тянется за массивной хрустальной пепельницей. Взвешивает ее на руке, смерив взглядом своего оппонента.

— Помнишь? Ревность сексуальна лишь тогда, когда ее держат в секрете.

У меня невольно вырывается смешок. Интересные у них правила! Оба разворачиваются одновременно, он – с яростью, она – со злорадством. Снова фыркнув, я бегу прочь.

Вот это представление! Спятить можно!

Вечеринка идет своим чередом, то оживляясь, то затихая. Желе подтаивает, пузырьки в шампанском выдыхаются. Отпущены тормоза, отброшены условности. Флоренс кокетничает с бас-гитаристом, а пахучий атлет костерит бармена. Даже вдова Кобб распустила волосы и теперь ритмично переступает с ноги на ногу на танцплощадке, не выпуская из рук свой ледяной чай. Вдруг ее ведет в сторону, и толпа ахает.