Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 121 – Анна Фицджеральд Хили

Прикосновение Клода пробуждает ярость, скрытую где-то глубоко внутри. Я в гневе от распущенности светского общества. В ярости от поведения Клода и фальшивости мужского самолюбия. В негодовании из-за детектива Уоллеса, позволяющего убийцам шляться где хотят. И в бешенстве из-за Эйвери, оставившего меня наедине со своим мерзким братцем.

— Нет!^[49] – рычу я, впиваясь в его щеку ногтями, раздирая кожу и стирая ухмылку с его губ. Я терзаю его лицо, целясь в глаза. Голова оленя на пряжке ремня Клода рвет мое платье, врезается в ребра, но я почти не чувствую боли. Его ладони сжимают мою шею все сильнее и сильнее – так, что глазные яблоки вот-вот выскочат из черепа.

А в каком-то уголке мозга вертится: как Клод мог написать то письмо из полицейского хранилища? В письме чувствовалась уязвимость, странная лирика, но где вся эта поэтичность теперь? И сейчас, когда Клод стискивает мое горло, до меня доходит: а если это не он?

— Дорогая, ты меня просто убиваешь! – выдаю я первую строку из письма, сдавленно сипя.

Но в глазах Клода нет ни малейшего проблеска узнавания. Ни замешательства, ни потрясения. Он только сопит в своей обычной грубой манере и сдавливает мою шею так, что она вот-вот лопнет. Кровь стучит у меня в ушах. В отдалении действительно слышатся крики и топот или мне это только мерещится? Я давлюсь запахом «Брюта», и весь мир вокруг проваливается в черноту.

Ногти у меня обломаны, пальцы в крови. В крови напыщенного родовитого ублюдка. Из соседней комнаты доносится треск, потом звук удара, звон разбитого стекла.

— Чтобы не смел к ней прикасаться! – слышится рычание. Затем – удаляющиеся шаги.

Я в смятении оглядываю себя. Платье миссис Вебстер погибло. Ворот разорван, подол в пятнах крови и виски. След красных капель на шахматном полу ведет в соседнюю комнату. Я бросаю взгляд на перевернутый столик и опрокинутый серебряный подсвечник. На нем видны пятна запекшейся крови и волосы. А рядом – окровавленная хрустальная пепельница. Вся сцена кажется до нелепости зловещей, словно мелодраматическая пьеса, разыгранная старшеклассниками.

Я бреду по коридору туда, откуда слышится прерывистое дыхание, хватаюсь за коринфскую колонну, чтобы не потерять равновесие. На подкашивающихся ногах вхожу в гостиную. И там, в центре мятно-зеленого ковра, прямо на том месте, где лежало тело Гертруды, распростерт Клод.

По крайней мере, я предполагаю, что это Клод. Его едва можно узнать.

Один глаз заплыл, губы разодраны и раздуты. Со лба капает кровь, на виске вспухший рубец. На голове явно не хватает волос. Рубашка задрана, и видны рваные полосы на животе. Он лежит возле изумрудно-зеленого дивана в глубоком обмороке.

Меня обхватывают теплые руки. Волосы Эйвери взъерошены, рукава свитера закатаны. Вниз по щеке живописно сбегает струйка крови. Он сжимает меня так яростно, что, не успей меня раздавить Клод, это неминуемо случилось бы сейчас.

— Билли, мне так жаль. Никогда не прощу себе, что…