Книга Этикет для убийц и влюбленных, страница 120 – Анна Фицджеральд Хили

Клод покачивает головой, и выражение лица у него вновь становится жестким.

— Но она оказалась такой же, как все остальные. Она хотела, чтобы я ее трахнул, и я привез ее сюда. Трезвой ее еще можно было терпеть, но когда она напилась, голос у нее стал таким пронзительным – у меня голова раскалывалась. И тут она принялась хохотать, пришлось еще ей налить – просто чтобы заткнулась. Но ее только сильнее разобрало.

Клод буквально давится смехом. Глядя, как капает слюна с его кривящихся губ, я думаю о письме в хранилище улик. Надо учитывать, какой он чувствительный.

— Тогда она стала раздеваться, – продолжает он. – Свитер сняла, юбку. А я все пялился и пялился на ее ноги. Я хотел, чтобы и все остальное было им под стать. Я ей врезал, и тогда голову как будто немного отпустило, ну я и двинул еще раз. Бил, пока боль совсем не прошла. И тогда я просто… – Он умолкает с мечтательным выражением лица.

— Застрелил ее, чтобы избавить от мучений, – заканчиваю я. Снаружи завывает ветер, а в доме воцаряется тишина. Только жужжит игла, дошедшая до конца дорожки.

— В этом не было ничего личного. До сих пор помню, как она лежала у меня на руках. Весила немногим больше моего чемодана, – бормочет он, потягивая виски.

Я думаю о листовках «Мэнских танцев» наверху и о чемодане от «Луи Вьюттона». Что он имел в виду под «всеми остальными»?

Клод швыряет стакан об пол, и хрустальные осколки разлетаются по паркету, а виски забрызгивает обои. Он разворачивается ко мне с таким видом, будто и меня хочет засунуть в чемодан. Зрачки такие же пустые и огромные, как окна у него за спиной.

— А теперь послушай, что скажу. Если я убиваю, то я, мать твою, не попадаюсь.

— Извини, мне пора… – Я бросаюсь в коридор.

Клод налетает на меня уже в мраморном холле. Его волосы лезут мне в рот, когда он прижимает меня к стене. Где-то на уровне подсознания я с удивлением отмечаю, что мы находимся на том самом месте, где я застала его с Гертрудой в тот вечер. Я представляю рыжие волосы Гертруды. Ее ярость. Ее снисходительность. Они с Клодом были на равных, но я в своих кроличьих тапочках – всего лишь легкая добыча. С тоской смотрю на входную дверь, но она с тем же успехом могла находиться за много миль от меня. Мне до нее не добраться.

Клод бьет меня головой об стену, и перед глазами вспыхивают звезды. Я вся съеживаюсь, когда он хватается за старомодное платье своей матери и разрывает ворот. Когда он прижимает меня к черно-белому мраморному полу, позвоночник хрустит. Словно в фильме-триллере, я вижу, как он вдавливает колено мне в живот, и давлюсь подступившей желчью.

Пытаюсь представить, что посоветовали бы Остен или Бронте, но их героинь уже давно бы спас галантный поклонник. Я озираюсь в надежде увидеть своего рыцаря, однако его и близко тут нет.

На дворе 1965 год, борьба женщин за свои права в самом разгаре, и мне, пожалуй, следует спасаться самой. Я набираю побольше воздуха и сжимаю пальцы в кулак. В жизни никого никогда не била, но рука будто сама знает, что делать. Костяшки обжигает от удара о скулу Клода.

— А посильнее не можешь? – смеется он. И шепчет: – Сильнее. Жестче, будь добра.

Он бьет меня, и я вижу, как струйка крови ползет по белому мрамору. Еще удар – и вторая струйка пытается догнать первую. Красное на черном. Я слишком оглушена, чтобы чувствовать боль, когда его пальцы смыкаются вокруг моей шеи. Он слабо улыбается. А потом происходит немыслимое – его губы тянутся к моим.