Книга Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика, страница 65 – Тимур Суворкин

— Парослав Симеонович, пожалуйста, умоляю вас, Христом Богом прошу, остановитесь! – наконец не выдержал я. – Вы уже двадцать пять минут читаете мне свою поэму! Целых двадцать пять минут!

— Ну что ты, Виктор, я ж совсем не устал, что ты так обо мне беспокоишься? – Шеф с недоумением посмотрел на меня и вновь поднял к глазам лист мемуаров, пытаясь найти потерянную строчку.

— Нет-нет-нет, хватит! Господи, я не понимаю, ну зачем было перелагать ваше расследование на стихи?

Парослав Симеонович чуть не поперхнулся от моего вопроса.

— В смысле зачем? Надо! Ты пойми, я же не просто воспоминания пишу, я творю большую литературу! А большая литература обязана быть и монументальна, и – что? Правильно: поэтична! Что может быть поэтичнее, чем поэма? Ни-че-го. Да и сюжет-то какой: наводнение, Петрополис тонет в пучине, по улицам твари из Мертвого залива плавают, чиновники все поразбежались… И тут сам император лично прибывает руководить спасением граждан! И в этот святой момент воры крадут фамильный алмаз, украшавший его трость! Какая высокая самоотверженность и какая низкая подлость! Эту кражу я просто обязан увековечить в стихах!

Я покачал головой:

— Парослав Симеонович, а вас не смущает, что у вас в стихах увековечена не одна, а сразу две кражи? Первая – у императора, а вторая – у поэта Фальконетова. Какой еще чёлн, Парослав Симеонович? Какой еще «На берегах мазутных волн»?

— Виктор, это не кража. У нас в серьезной литературе это называется оммаж. – Шеф назидательно поднял палец к потолку.

Я в ответ скрестил руки:

— Отлично, Парослав Симеонович, в таком случае я полностью с вами согласен. Вы пока посидите тут, а я схожу в кабинет. Мне там еще дело нужно закончить. То самое, где приказчик Жемчуганов совершил оммаж пяти тысяч рублей из господского дома.

Шеф вздохнул:

— Виктор, не ребячься, тебе просто нужно признать, что ты пока еще не дорос до по-настоящему высокой литературы. Но не беспокойся, я все равно, так уж и быть, дочитаю тебе свою поэму.

— Нет-нет, покорнейше благодарю! – мгновенно откликнулся я, видя, что в руках у шефа еще листов тридцать, не меньше.

— Ну и зря! Там же дальше самое интересное будет, про то, как квартальный надзиратель Петренко за вором на паровом коне погнался! Гонял шельмеца по всему городу и, вот те крест, поймал бы, если б у скакуна котел не рванул. Бедняга Петренко – два месяца после этого в больнице пролежал. Я, кстати, поэму в честь него назвать собираюсь – «Бедный всадник», как тебе такое название?

— Парослав Симеонович, вы не обижайтесь, но ваша идея ужасна.

— И ничего не ужасна, наоборот: отличная, смелая и с отсылкой на классиков, на плечах которых я и зиждусь со своими трудами. Нет, ты даже не спорь, вот давай лучше Ариадну пригласим и спросим, что она думает. Она машина, а машины – они беспристрастные. Я гарантирую, ей название по вкусу будет.