Книга Убийство в летнюю ночь, страница 89 – Тимур Суворкин

Черенок переходил в ржавые, покрытые крошками налипшего навоза зубья вил. И вилы эти были глубоко всажены в спину распластавшегося на крыльце человека.

Невермор – понял Фрол Федосеевич.

С трудом оторвав взгляд от умирающего англичанина, купец взглянул на вынырнувшего из тени Тимоху.

— Фрол Федосеевич! – Приказчик широко осклабился и развел руками. – А я стучу-стучу, стучу-стучу! Уже думал, вы спать легли и мне господина Невермора в одиночку хоронить придется!

— З-зачем? – только и смог выдавить купец.

— Как зачем? Это ж Невермор, вы ж слышали, что о нем говорили. Это ж не Гамильтон, этот сразу бы нас раскусил. Так что тут дело простое, я как заслышал стук копыт, вилы схватил и в кусты. А как он по дорожке пошел, я тихонечко-тихонечко у него за спиной двинулся. И только он к ступенечкам подошел, я его и принял.

Невермор издал хриплый, клокочущий стон. Фрол Федосеевич увидел, что из последних сил англичанин пытается вытащить из кармана плаща тяжелый револьвер.

Тимоха, не изменившись в лице, наступил каблуком на спину гостя, в одно движение выдернул вилы и, сделав короткий замах, всадил снова. Невермор затих уже окончательно.

В этот же момент поднявшийся ветер рванул старый плащ приказчика, поднимая его к небесам кожистыми крыльями. Сжимающий вилы Тимоха был страшен, а его непослушные льняные вихры торчали справа и слева от головы.

От ужаса купец совсем онемел и принялся креститься, Тимоха же пристально взглянул на купца, а затем вдруг неожиданно мягко улыбнулся:

— Фрол Федосеевич, вы не бойтесь. Вы ж мне как отец родной. Вы поймите, я о вас заботиться должен. Вы ж столько для меня сделали. Я вам не дам пропасть. Никогда.

* * *

Невермора хоронили рядом с остальными. Эту могилу Тимоха завершил быстро – опыт сказывался. Сверху над гостем были посажены розы. Саженцы приказчик, конечно же, выписал заранее.

Усадьба еще не проснулась, когда все дело было сделано. Тимоха отправился спать, а Фрол Федосеевич вернулся в усадьбу, упал перед иконами и молился до рассвета. Перед глазами все еще был несчастный господин Невермор.

Через силу выпив поданного прислугой чая, купец заперся в кабинете. Он не знал, что делать, но понимал одно – хватит смертей.

Прошел час, другой, и, наконец собравшись с духом, он открыл чернильницу, достал лист дорогой белой бумаги и, очинив перо, сел писать признание. Он решил именно писать, ибо понимал, признаться вслух не хватит храбрости.

Гусиное перо скрипело по бумаге, выплескивая на чистый лист всю грязь и ужас последних месяцев. Фрол Федосеевич не искал оправданий, не сваливал вину на Тимоху. Он писал просто и страшно: об убийстве Уайта, о смерти Гамильтона, о ночном кошмаре, что случился с Невер-мором. Каждое слово давалось ему мучительно, но он продолжал писать. Когда он поставил последнюю точку, был одиннадцатый час утра. За окном вовсю светило солнце, и слышались голоса челяди. Он чувствовал себя пустым, выгоревшим дотла, но впервые за долгое время – почти спокойным. Приговор, который он себе вынес, был куда милосерднее вечного ожидания и лжи.

Фрол Федосеевич подождал, пока высохнут чернила, а затем аккуратно вложил свою исповедь в белоснежный конверт и хорошенько запечатал алым сургучом.

Вернулось волнение. Руки задрожали, и трусливый голосок внутри подсказал, что еще не поздно все отменить. Купец тяжело вздохнул и уронил голову на руки. Он сидел долго-долго, но затем поднял колокольчик.