Книга Убийство в летнюю ночь, страница 55 – Тимур Суворкин

Игумен монастыря с удивлением посмотрел на праздничные приготовления и заявил, что заехал забрать обещанные для монастыря припасы. Пока у амбаров загружали телегу, отец Наум испил воды, сдержанно осведомился у купца о том, как идет его жизнь, и вновь предложил исповедаться.

Купец осторожнейше увел разговор от этой тревожной темы. Отец Наум горько вздохнул и пожал плечами. Чтобы как-то утешить старика, купец счел необходимым пригласить его на званый ужин.

Вскоре начали собираться гости из соседних усадеб. Прибыл Николай Иванович Клубень, старая графиня Воронецкая, граф Гиреев, барон Шток, племянники купца Сысой и Сократ Чертопузовы, сестра их Варечка, а также еще четверо торговцев, трое дворян-крепостников, два полковника и один крупный инженер из немцев. Наконец явился и Лев Варфоломеевич Пинин.

Вскоре ужин начался. Повар Фрола Федосеевича превзошел сам себя. На столе была румяная кулебяка из осетрины с капустой и дымящиеся расстегаи с рыбьей икрой и вязигой. В центре на огромном фамильном блюде возлежал запеченный с лимоном и травами ягненок, с терпким соусом из дикого крымского винограда. Подле него, в алом венце из отварных раков, изгибался судак, отливающий золотом чешуи в свете стоящих рядом свечей.

Между всем этим теснились тарелки с баклажанной икрой, маринованными груздями и квашеными лимонами.

На отдельном же столике уже дожидались гостей десерты: мороженое, фрукты и яблочное повидло.

Когда первый голод был утолен, пошла неторопливая беседа о погоде, о видах на урожай и новостях из дунайских княжеств. Все шло прекрасно, мирно и чинно.

Так продолжалось ровно до той поры, пока не подали сладкое. Отец Наум, молчавший все это время, взял яблочко, осмотрел его со всех сторон, а затем негромко произнес, глядя в собирающуюся за окном темноту:

— Хорошо у вас, Фрол Федосеевич. И сад у вас хороший. И грецкие орехи хороши, и маслины. Яблочки только не уродились у вас в этом году. Мелкие совсем. Да и ладно что мелкие, так ведь слуги уж ваши мне выбирали их, выбирали, а все равно столько битых оказалось, столько подгнивших.

Он со значением помолчал. Воздух в комнате, еще минуту назад напоенный ароматами яств, вдруг показался гуще и тяжелее.

— Сад, если подумать, и у нас внутри есть, – продолжил игумен, все так же не глядя на купца, будто размышляя вслух. – Земля в нем Господом дана, а деревья его – это душа наша. Питаем же мы эти деревья и водой поступков богоугодных, и смрадной жижей грехов. Грех он какой: на землю-то прольется, и покажется порой даже, что следа не оставит. Ан нет, не так все. Грех в самую сердцевину ствола проникает, гнить его заставляет, чернеть. Дерево такое червь точит тысячезубый, стоустый. Неусыпно точит, день за днем, за годом год, а имя тому червю – совесть.

Фрол Федосеевич замер с бокалом в руке. Вино во рту стало похоже на уксус. Его прекрасное настроение мигом исчезло. Купец потупил взгляд в свою тарелку, где лежал разделанный ножом ягненок, а настойчивый голос игумена становился лишь громче.

— А еще страшнее другое. Коль отравлено дерево, так и в плодах его яд. Сколько добра ни делай, плоды все равно грехом переполнены, смерть и болезнь другим людям несут. Страшен такой сад. Нет там птиц на ветвях, только черти в гнездах сидят. Нет там рос перламутровых, кровь там поутру на траве собирается. Нет там света солнечного, только паутина одна, а по ниткам той паутины сатана ходит да тени вилами подгоняет.