Книга Избранная, страница 186 – Юлия Белова

Он стоял прямо, плечи развёрнуты, взгляд твёрдый — в нём не было ни страха, ни почтения к возрасту и статусу Садише.

— Я думаю, мы не вправе принимать такие решения в одиночку. Повелитель Одаш назначил в своё отсутствие заместителем свою супругу, госпожу Анну. Без её ведома мы не можем ничего решать.

— Но где же ваша госпожа? — Садише развела руками, изображая наивное недоумение.

Она бросила короткий взгляд на одного из своих соратников. Тот ответил ей усмешкой — злой, довольной, как у кота, поймавшего мышь.

«Значит, план удался», — пронеслось в её мыслях.

Наверняка сейчас эта проклятая девчонка уже валяется где‑нибудь с проткнутым сердцем или перерезанным горлом. Садише ведь предупреждала её. Нужно было прислушаться к совету старших.

— Но госпожа Анна… — попытался возразить Коэф.

— Не забывайся, мальчик! — рявкнула Садише, и её голос, как хлыст, разорвал напряжённую тишину. — Ты слишком молод, чтобы указывать мне, что делать!

В зале повисла тяжёлая пауза. Воздух сгустился, словно перед грозой. Каждый понимал: это уже не спор. Это — объявление войны.

— Могу вам дать тот же совет, госпожа. Не забывайте, кто вы и где находитесь, — раздался от дверей голос Анны — ровный, твёрдый, словно клинок, вынутый из ножен.

Улыбка сползла с лица Садише, будто воск с оплавленной свечи. В зале повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь судорожным перешёптыванием советников. Одни вскакивали с мест, их глаза загорались надеждой; другие, напротив, бледнели, нервно оглядываясь на своих союзников.

Айшир Анаташ едва заметно выдохнул — так, словно только сейчас осознал, что всё это время держал дыхание.

Садише метнула яростный взгляд на своего сообщника — того самого, кто с пеной у рта уверял: «Всё сделано в лучшем виде!» Но что это?!

Под десятками устремлённых на неё взглядов Анна — живая, невредимая, с горделиво поднятой головой — шла через зал. Рядом с ней, как молчаливая тень, шагал вакхалиец — его рука покоилась на рукояти меча, а взгляд скользил по лицам советников, отмечая каждого.

Отдельный вопрос, не дававший покоя взглядам советников, — её облик.

Падение с обрыва, кувыркание по зарослям колючих кустов не прошли бесследно. Платье — траурное, некогда строгое и безукоризненное — теперь являло собой печальное зрелище: ткань в нескольких местах разорвана, края лохматились, будто пытались отделиться от целого. Пыль и грязь въелись в складки, превратив благородный чёрный в грязно‑серый.

На лице, обычно безупречном, проступили лёгкие ссадины — словно небрежные штрихи кисти, нарушившие идеальную картину. А хуже всего — волосы. Они выбились из‑под покрова Айдан, разметались беспорядочными прядями, взлохмаченные, непокорные, будто сами стремились вырваться на свободу.

В глазах советников читалось нескрываемое недоумение: как могла женщина её положения предстать перед ними в столь неподобающем виде? Каждый взгляд скользил по разорванному платью, по ссадинам, по растрепавшимся волосам — и в каждом взгляде таилось негласное осуждение, едва прикрытое маской сдержанности.

Анна остановилась рядом с Анаташем — прямо напротив опустевшего трона. Её поза была исполнена сдержанной силы: плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд — холодный, как зимний рассвет. Она не просто заняла место. Она заявила о праве на него.