Книга Императрица, страница 87 – Юлия Белова

— Я помогу сесть на лошадь, — просто сказал он.

Ферухе молча кивнула и чуть отстранилась, уступая место тому, кто знал каждый шаг этого пути. Пока она вместе с Ниной и Сайсом быстро, но без суеты собирали вещи под пристальными, немигающими взглядами вакхалийцев, Чоксо повёл Анну к лошадям. К счастью, суматоха не спугнула их: животные стояли там же, спокойные, привычные к запаху битвы и к тому странному, напряжённому молчанию, что повисло над степью.

Чоксо помог Анне сесть верхом — легко, уверенно, будто делал это тысячу раз, и не было в этом жесте ни спешки, ни показной силы, только надёжность, которую не нужно доказывать словами.

— Всё в порядке? — тихо спросила Анна, задержав руку на его плече, будто хотела убедиться, что он здесь, живой, настоящий.

Мужчина мягко улыбнулся — и в этой улыбке было столько тихой благодарности, что она обожгла сердце. Этот вопрос должен был задавать он, а не она. Это за её душой гнались убийцы и фанатики, это она рисковала своей жизнью и жизнью своего ребёнка. А она всё равно волновалась о нём — так, как волнуются о тех, кто стал опорой, о тех, без кого мир теряет равновесие.

— Раз Белая женщина жива — Чоксо хорошо, — ответил он, вновь переходя на ломаный иррильский, нарочно возвращаясь к тем простым словам, которые когда‑то сблизили их. Он давно научился говорить без акцента, но сейчас будто нарочно позволял старым интонациям проступить сквозь гладкую речь — чтобы напомнить ей о том времени, когда они были просто двумя путниками, а не императрицей и её телохранителем.

Анна не смогла сдержать ответной улыбки — лёгкой, едва заметной, но такой тёплой, что она прогнала остатки холода. Пока они говорили, остальные закончили с вещами и тоже разошлись к своим лошадям. Рядом с лошадью Анны привычно пристроилась Луна: их животные давно привыкли к волчице, доверяли её спокойствию и силе. А вот лошади вакхалийцев заметно нервничали — они прядали ушами, косили глазами, переступали с ноги на ногу, будто чуяли в Луне что‑то древнее и неукротимое.

Один из вакхалийцев что‑то резко бросил о волчице — в его голосе слышалось раздражение и страх. Чоксо спокойно ответил, что это зверь его госпожи и без него они никуда не пойдут. Молодой всадник, чья лошадь нервничала сильнее прочих, попытался было возразить, но был резко остановлен седовласым — одним коротким, властным словом, которое прозвучало как удар хлыста. И тогда они все вместе тронулись в путь.

До конечной цели добрались не все. Примерно половина табунщиков отделилась от отряда и свернула в сторону — по словам Чоксо, они возвращались к своему табуну, к привычному, вечному круговороту степи. По дороге Анна снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло: внезапное появление жрицы, стремительный бой, а потом — эти всадники, возникшие будто из самой степи. Всё складывалось слишком гладко, слишком вовремя. И от этой гладкости на душе становилось неспокойно: Анна никак не могла отделаться от мысли, что чья‑то воля вела эту игру, а они лишь бежали по начертанным для них дорожкам.

Асохи показался на горизонте ещё издалека — тёмный силуэт на фоне пламенеющего неба, будто сама степь вытолкнула из себя этот город, чтобы он стоял здесь, вечный и неподвижный. Анна почему‑то представляла его похожим на город варгалов — таким же угрюмым, сколоченным из тяжёлых брёвен, пропитанным запахом дыма и железа. Но Вакхалия строила иначе: здесь камень и дерево сплетались в причудливом союзе, и город, вопреки ожиданиям, выглядел по‑своему красивым — строгим, гордым, будто знал себе цену.