Книга Императрица, страница 211 – Юлия Белова

— Царь Эрадаса спрашивал, какая мне от этого выгода. Он искал расчёт в моём слове. Так вот — никакой выгоды. Только долг. Только правда, которую слишком долго прятали под пыльными свитками и красивыми речами.

Одним движением руки Повелительница сорвала с головы покров. Белое облако волос рассыпалось по её плечам, словно лунный свет обрёл форму. Теперь все смогли разглядеть их необычный цвет — лунный, холодный, будто сотканный из серебра и сумерек. Это был знак принадлежности к роду Ритман. Последней представительницей этого рода была почившая королева Рейнвардж — та, чьё имя уже начали забывать, заменяя его сухими строками договоров и карт.

— Я — та, кого вы считали погибшей. Я — потерянная принцесса Иррилии, которую все объявили мёртвой, чтобы удобнее было делить земли и трофеи. Я — последний член королевского рода Рейнвардж. Я — Иррилия. И я стою здесь не ради трона, а ради того, чтобы вы вспомнили: короны не делают людей богами, а молчание не делает преступления невидимыми.

* * *

Совет континента длился три дня — три долгих, изматывающих дня, когда время будто раскололось на осколки криков, упрёков и тяжёлых пауз. Зал, ставший ареной споров, помнил каждый брошенный взгляд и каждое слово, сорвавшееся с губ в пылу гнева или отчаяния. Правители спорили до хрипоты, умоляли, стучали кулаками по столу, взывали к чести и к выгоде — но Повелительница стояла твёрдо, словно высеченная из камня, и не отступала ни на шаг. Перерывы на еду и краткий, тревожный сон длились не больше четырёх часов в сутки, и даже эти мгновения казались украденными у судьбы.

По итогам совета виновные должны были понести заслуженное наказание. Астарин принял на себя наибольшую тяжесть вины: ведь именно их король нанёс Иррилии самый страшный урон. Теперь Астарин становился вассальным государством Иррилии — и обязан был выплачивать ежегодную дань, искупая жадность и кровь. Каурия тоже не ушла от расплаты: пусть в последний момент они и отступили, сама идея уничтожить Иррилию родилась в голове их короля, и это нельзя было стереть из памяти.

Многие яростно противились таким решениям. Анна Баладжар и без того обладала слишком большой властью, слишком громким голосом в делах континента — и остальные правители боялись отдавать ей ещё больше силы, словно опасались, что однажды её тень закроет солнце. Но Анна настаивала, и в этом упорстве была не гордыня, а холодная ясность человека, который видел последствия бездействия. В итоге она одержала победу — не криком, не угрозами, а непреклонной правдой, которую невозможно было обойти.

Ещё одной её победой стало назначение наказания главным виновникам — Аджерхану и Григориану. Григориан должен был провести остаток жизни в темнице королевского дворца Иррилии. И, казалось, судьба уже сама вынесла ему приговор: рассудок его окончательно пошатнулся. Он то звал кого‑то в пустоте, то впадал в яростные припадки, то вдруг затихал и плакал, а порой смотрел в одну точку и смеялся тихим, жутким смехом. Анна подозревала, что виной тому — травы, которые Лея (она же Айлин) использовала, чтобы усмирять и контролировать его разум. Но даже если это было так, Анна не испытывала ни сожаления, ни угрызений совести. Аджерхан и Гентер Холс должны были предстать перед лицом публичной казни — пусть весь континент увидит, к чему приводит жажда власти и крови.