Книга Рабыня, страница 126 – Юлия Белова

— Нет, Нина, ты не слышала, что он говорил… и как, — Анна отстранилась, в её голосе звучала горечь. — Он сам не верит в себя.

Нина не ответила. Просто продолжила обнимать подругу, нежно поглаживая её по волосам — так, словно хотела забрать всю боль, всю горечь, все сомнения.

И в этот миг за дверью раздался голос Ферухе — чёткий, взволнованный:

— Мензин Одаш Баладжар!

Анна резко обернулась к Нине, в глазах — немой вопрос. Но наложница лишь улыбнулась — тихо, уверенно, и беззвучно, одними губами прошептала: «Только ты».

В тот же миг двери распахнулись. В проёме возник Одаш — хмурый, но с той новой, непривычной твёрдостью во взгляде, которую Анна прежде в нём не видела.

Девушки склонились в почтительном приветствии. Одаш шагнул внутрь — уверенно, решительно, будто каждый шаг был теперь взвешен и осмыслен. Его взгляд сразу нашёл Анну; казалось, он вовсе не заметил Нину.

Та, не теряя времени, скользнула к двери — тихо, незаметно, словно тень. Лишь на миг задержалась у выхода, бросив на подругу ободряющий взгляд, и исчезла.

— Господин, — тихо произнесла Анна, выпрямляясь.

И тут её взгляд упал на его руку.

Костяшки пальцев — разбиты, в рваных ранах запеклась кровь, а с кончиков пальцев неторопливо, капля за каплей, стекала алая нить, оставляя на полу тёмные пятнышки.

— Ваша рука! — вырвалось у Анны, и голос её дрогнул от внезапного испуга.

Одаш медленно опустил взгляд, словно только сейчас осознавая, что с рукой что‑то не так. Он смотрел на кровь — будто видел её впервые.

Анна не раздумывала. Шагнула к нему, осторожно, но твёрдо взяла его ладонь в свои руки. Кожа его была горячей, шершавой, а раны — свежими, злыми.

— Рану нужно срочно обработать. Ферухе! — её голос прозвучал резко, властно.

Служанка тут же появилась в дверях, словно ждала за порогом.

— Скорее бинты и воду! — приказала Анна.

Ферухе кивнула — коротко, деловито — и исчезла так же стремительно, как появилась.

— Не нужно, Анна, — тихо, почти умоляюще произнёс Одаш. Но в его голосе уже не было силы, чтобы возражать всерьёз.

Анна проигнорировала его слова. Взяла его за руку — бережно, но непреклонно — и подвела к софе, где ещё недавно они сидели с Ниной. С лёгким нажимом заставила его опуститься.

Сама опустилась перед ним на колени.

Внимательно, почти трепетно, осмотрела раны. Костяшки пальцев были сбиты до мяса, кое‑где виднелись мелкие порезы — а в одном месте, как ей показалось, блеснул крошечный осколок стекла.

Ферухе вернулась с подносом. На нём — большая чаша с чистой водой, белые тряпицы, флаконы с прозрачными жидкостями и баночки с густыми мазями.

— Поставь сюда. Спасибо, — кивнула Анна, не отрывая взгляда от раны.

И принялась за работу.

Осторожно, едва касаясь, Анна промывала рану. Каждое движение — выверено, бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Но дело было не только в осторожности: в рассечённых костяшках таился осколок — крохотный, коварный, — и ей пришлось потрудиться, чтобы извлечь его, а затем вглядеться повнимательнее — не осталось ли ещё одного.

Ферухе молча унесла чашу с окрашенной в алый водой. Анна взяла флакон со резко пахнущей спиртовой жидкостью. На мгновение она замерла, представив, как это должно жечь, и невольно подула на ранку — так, как делала её мама в детстве, когда лечила разбитые коленки.