Книга Минута до Бруклина, страница 78 – Марк Алонский

* * *

Путь домой превратился в пешую прогулку по Сибири. Погода испортилась, вьюга хлестала по щекам колючим снегом. Только с уходом Евы я почувствовал, что весь день провел на морозе.

Дом встретил меня приглушенным светом и бормотанием телевизора. Доллис сидела на диване, пьяная настолько, что была не в силах повернуть голову на звук хлопнувшей входной двери. Видеть тетку, пьющую в одиночестве, было совсем непривычно. Тетка тяжело дышала, — наклонив голову и оттопырив нижнюю губу, смотрела в телевизор, не моргая.

Я повесил куртку, вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и поднялся в комнату. Ника не было.

Усилием воли я заставил себя сперва переодеться и только потом кинулся разворачивать лист.

Это были черно-белые крыши Бруклина. Детально прорисованные, как всегда не похожие друг на друга. На двух больших крышах, расположенных параллельно, были нарисованы явно впопыхах два схематичных человечка — палочки-конечности и кружки-головы. Человечки стояли каждый на своей крыше и, наверное, смотрели один на другого. Сверху справа было написано печатными буквами: «Салем! Желаю тебе не умирать мечтами, встретить все рассветы и видеть в отражении не только черно-белый фильм. Ева».

Было понятно, что Ева дорисовала человечков и подписала рисунок, пока я ждал ее на улице. Пожелание явно копировало мое собственное, вложенное в книгу Ремарка. Я хмыкнул, представив, как вместо того, чтобы быстро собраться и выйти на улицу, не заставляя меня морозить задницу, Ева листает «Триумфальную арку».

Я поднес рисунок к лицу и вдохнул, надеясь почувствовать тонкий запах яблок. Рисунок вообще не имел запаха, но по всему моему телу разлилось тепло от близкого контакта с ним.

(я буду бережно относиться к этому рисунку, Ева. вложу его в свою оранжевую тетрадь)

(кто эти два человечка на крышах? Ева и я? она ведь сегодня сама завела разговор о том, чтобы я приезжал к ней в Бруклин)

(а это послание, состоящее из строчек из моих песен! она знала их наизусть, не иначе!)

Я лег на кровать, положив рисунок себе на грудь. Закинул руки за голову и погрузился в сегодняшний день, проматывая его в памяти от начала и до конца.

Моя воплощенная в реальность мечта, розовощекая, в шапке со смешным помпоном, улыбалась в моей фантазии широко и только для меня одного.

Я представлял, как через пару часов Ева, уставшая от болтовни за семейным столом, ляжет в кровать. Как раскинутся по подушке ее длинные густые волосы. Наверняка она быстро уснет после дня на морозе. Закроет глаза, надеясь проснуться в Бруклине.

Я спрятал рисунок в оранжевую тетрадку. Потом спустился в гостиную, где Доллис наконец-то отключилась от выпитого, сделал себе чай и пару сэндвичей с сыром. Улыбка приросла к моему лицу.

Ведь Ева не встречается с Аароном.

Ева желает мне не умирать мечтами, И ЕВА НЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ААРОНОМ.

Репетиция закончилась в десять вечера. У нас было только четыре песни, мы играли их раз за разом, пытаясь прийти к финальному варианту. Итоговая версия должна была устроить нас всех: Ника, Аарона и меня. Мы играли быстрее, играли медленнее. Я тянул окончания строк или пробовал резко обрывать их. Чем больше мы играли, тем больше выявлялось моментов для корректировки. Этот процесс мне безумно нравился. С Аароном, которого я так мало знал, у нас образовалась связь, устойчивая и необъяснимая. Барабанщик на лету угадывал мои желания, мгновенно подстраивался под обновленную песню. Мы понимали друг друга не с полуслова даже, а с полуноты. Между нами не было никакой вражды, когда в руках были инструменты.