Книга Минута до Бруклина, страница 73 – Марк Алонский

В библиотеке на меня как всегда смотрели с брезгливым, но жадным любопытством. Я никогда не возвращал книги. Это знал каждый труженик аренды литературы, но слава «близнецов, лишившихся в пожаре матери» из раза в раз давила на людское сострадание. Мне выдавали книги и прощались с ними.

Может быть, работники библиотеки докупали недостающие экземпляры из-за меня. Платили за меня из своего кармана. Может, их единственным развлечением было таращиться на меня во все глаза, и за это они были готовы лишиться пары баксов.

Меня не было в библиотеке полгода, не меньше. Сейчас я не хотел ничего забирать с собой, но набрал множество словарей и сел за читальный стол. Я чувствовал, что все библиотекарши сверлят меня глазами. Если бы я поднял голову, то они тут же начали бы кутаться в свои пыльные серые шали и переставлять книги с места на место.

Наплевать на них.

Я открыл первый словарь на букве Э. Мне хотелось отыскать слово «эхолов», пришедшее в голову после вчерашнего сна. Как и любой безнадежный мечтатель, я был склонен верить в знаки судьбы, которые нельзя упускать.

«Эхолов» зудел, как песня, которую пытаешься не замечать.

В первом словаре ничего не нашлось. Я начал проверять остальные книги, будучи уверенным, что не найду «эхолов» и там. Такого слова как будто не существовало. Мне же оно казалось однозначно знакомым, ускользающим. Мне нравилось это дразнящее ощущение. Если об «эхолове» никто не написал пару разъяснений в словарь, то я мог наделить его собственным, МОИМ значением.

(эхолов — это что? для кого и зачем? и почему это пришло мне сразу после крепкого сна?)

Я убрал словари на место и уже собирался уходить, когда мне на глаза попалось подарочное издание «Триумфальной арки» Ремарка. «Арка» — одна из моих любимых книг.

Я полистал книгу, она было в идеальном состоянии. Печать библиотеки только на первой и последней странице. Я подумал, что эти страницы можно аккуратно вырвать.

Было видно, что старушки-библиотекарши прощаются с книгой нехотя. Может быть, сегодня они сделали скидку не только за мою сгоревшую мать, но и за то, что я уже полгода никаких книг не забирал.

* * *

Прошло Рождество. На полях тетрадок теперь следовало выводить 1995 год.

Зима только освоилась, а нежеланное лето уже маячило на горизонте персонально для меня. Скоро мне исполнится шестнадцать лет, а Ева уедет из нашего городка, чтобы своими глазами увидеть вожделенный Бруклин. Я стану призраком в ее отсутствие.

Я успокаивал себя мыслью, что до лета все равно еще целых полгода. Когда город опустеет, у меня останется музыка. Привычка переживать из-за всего заранее упорно отравляла настоящее.

* * *

Я купил упаковочную бумагу с рисунком полосатых лакричных палочек, чтобы завернуть в нее книгу Ремарка. Потом долго сидел над чистым тетрадным листом, думая, что же написать. Я не смог бы подобрать нужные слова, даже если бы просидел над листом вечность.

Когда пафосные предложения, над которыми я думал слишком долго, стали превращаться в бессмыслицу, я написал короткое пожелание:

«Ева! Желаю тебе увидеть миллионы крыш Бруклина и перешагнуть ту минуту, что отделяет твои работы от совершенства. Я безумно люблю тебя. Салем».

Я поместил лист с пожеланием в середину книги, а саму книгу — на оберточную бумагу. Потом представил, что мне хватает смелости (или безрассудства), чтобы запаковать «Триумфальную арку» с таким пожеланием и подарить ее Еве.