Книга Минута до Бруклина, страница 239 – Марк Алонский

Я говорю об этом с уверенностью, как о вещи, о которой знаю не понаслышке. Потому что в моей жизни было это „иначе“. Иначе было с тобой, Салем.

Давай перейдем ко второй части моего письма. Я хочу рассказать тебе всю правду о себе, потому что ты любил меня и ты точно заслуживаешь знать все, пусть это и отвернет тебя от меня навсегда. Я должна рассказать, и, черт, как я сейчас жалею, что нельзя начать всю эту жизнь сначала. Есть раны, которые нельзя забинтовать, и есть ситуации, на которые всегда будешь смотреть с широко распахнутыми от ужаса глазами.

Сейчас я вспоминаю себя, только вступившую на землю Бруклина. Земля обетованная! — так я думала всю сознательную жизнь. Боже, что это было за разочарование. И очарование тоже! Новые люди, новые эмоции. Я оказалась в эпицентре бесконечной тусовки, и все вокруг были совсем юные, мечтательные, с горящими глазами. У всех нас были свои причины, чтобы прожигать свою неисчерпаемую молодость.

Я постоянно слушала музыку. Golden Brown у Stranglers стала гимном каждого дня. И каждому дню я бросала вызов и предъявляла претензии. Я требовала, чтобы день, в котором я не заперлась в четырех стенах, сгорбившись над белым листом, стал не меньше, чем культовым. Мне нужны были эмоции, нужны были события такой силы, чтобы их энергия питала мои батарейки на пути к совершенству.

Я ставила свою иллюзорную цель выше всего остального. Это было похоже на путь по головам. Я тянулась к своей светлой мечте руками, перепачканными чужой болью. Я окружила себя бесконечным враньем, не считалась ни с кем и бросала людей, как только они переставали быть мне полезными. Бросала даже полезных, если решала, что такой поступок принесет мне зашкаливающие эмоции! Часы пробили полночь для всех, кто доверял мне, и магия рассеялась. И лучше бы я, как в сказке, превратилась в тыкву.

Но я превратилась в ЭТО.

Ты понимаешь? Я не была психопаткой, я прекрасно осознавала, что поступаю плохо. Что делаю больно. Но продолжала кормить себя острыми ощущениями. Я отчетливо улавливала этот сигнал „ЕЩЕ!“, игнорируя все остальные намеки этого мира. Еще разочарования! Еще страха! Еще боли! Я питала вдохновение этими событиями, оправдывая любой дрянной поступок своей светлой целью. Какой только мусор не лез мне в голову на правах гениальной идеи… Я думала, что страдание очищает, а мое искусство — обнаженное и оттого честное. Я думала, что боль, моя или чужая, неважно, это валюта, которой я расплачиваюсь за недостижимое совершенство.

Знаешь, на моих глазах избивали пьяного парня, а я не двигалась с места. Просто смотрела, чтобы пропустить сквозь себя человеческую жестокость, чтобы трансформировать ее в топливо для творчества. Того парня затащили в ванную в бессознательном состоянии. Я до сих пор не знаю, захлебнулся он в тот день в воде или нет. Меня это совершенно не волновало. Я думала только о том, как это сильно и страшно, и как бы могла выглядеть крыша Бруклина, под которой происходит подобное зверство.

Что ты сейчас думаешь обо мне? Это далеко не все, что я должна рассказать. Я ничего не скрою, даже если ты уже прервал чтение. Даже если это письмо уже горит в огне или порвано на десяток неровных частей… Почему-то сейчас я представляю, как ты сжигаешь этот листок и как огонь отражается в твоих глазах. Может, ты действительно не дошел до этих слов и написанное мной никогда не обретет своего читателя. Но если ты все еще читаешь, то прошу тебя, дай мне еще немного времени. Я не жду, что разделишь со мной боль, восприми это письмо как прогулку на прощание и просто дойди со мной до развилки.