Книга Минута до Бруклина, страница 241 – Марк Алонский

Из случившегося нельзя было черпать вдохновение. Остальные зрители ушли, а я осталась на сцене одна, голая, такая грязная, что уже никогда не отмыться.

Перейдем к третьей части моего письма?

Я съезжаю со своей Бруклинской квартиры и возвращаюсь к родителям. Поживу у них, пока не пойму, чем хотела бы заниматься. В разговоре с ними я, конечно, упущу массу деталей.

Но придется честно признаться, что бросила учебу и спустила все деньги на ветер.

Ты знаешь мой адрес, но вот он снова, на всякий случай. А еще мой домашний номер телефона. Позвони мне или напиши, если тебе захочется.

Избавление от голоса Бруклина (считай — моего собственного, превалирующего над всем остальным) я стала называть трезвостью. В трезвости я не так давно, но могу похвастаться, что избавилась от дымки, до этого плотно окутавшей мою память. С памятью стала восстанавливаться и моя личность. Что от нас вообще остается, Салем, без ключевых наших воспоминаний?

И я вспомнила гараж Аарона. Как забиралась в кресло во время ваших первых репетиций. Я пыталась рисовать, но интерес к тебе отвлекал меня, заставлял постоянно отрывать глаза от бумаги. Я смотрела на тебя и думала, как тебе удалось так быстро стать „своим“, а я все еще остаюсь „чужой“?

Потом я вслушивалась в каждую твою новую песню и понимала, что на самом деле ты тоже „чужой“. Мы с тобой маскировались под „своих“. Мы оба хотели быть такими же легкими и понятными, какими были наши друзья для нас. Но мы были „чужими“. Мы были одинаковыми. Я ощущала это остро, и это заставляло мои мысли кружить вокруг тебя.

Когда ты поцеловал меня впервые, в машине Джима, мой Бруклин пошатнулся. У него появился сильный конкурент, угрожающий вытеснить мысли о нем на второй план. Помнишь, как долго мы не общались после того поцелуя? Я пыталась найти баланс все это время. Я по-прежнему хотела достичь совершенства, уехать в Бруклин за своей непонятной тоской и тягой. А еще я хотела повторения. Хотела почувствовать твои руки на себе, стать с тобой близко, на толщину кожи. Ох, Бруклин знал, что этого нельзя допустить. И я послушала его, ведь я хотела понять, что сводит меня с ума, что зовет меня с самого детства.

И я до сих пор не знаю, кому или чему было нужно, чтобы я непременно отправилась в Бруклин. Я отказываюсь думать, что смысла в этом не было. Эта мысль убьет меня. Я отыщу смысл или выдумаю его, но обязательно поверю в него со всей полнотой своей маленькой души.

Когда я перестаю рисовать крыши, тоска не исчезает. Сейчас я ощущаю ее слабо, как и все остальные эмоции, но больше не стану искать способы заставить ее замолчать. Напротив, я хочу окунуться в нее, словно ученый, хочу понять ее природу. В ее зове мне слышатся какие-то слова. И твое имя, Салем.

Я рассказывала бы и дальше о тебе, о себе, но хочу продолжить, глядя тебе в глаза. Если ты тоже хочешь этого, давай встретимся и поговорим.

Ты — мой кумир, моя память и мой мир, Салем.

И я люблю тебя. Я люблю тебя».

Если представить, что настроение может быть на нуле и подниматься от этой точки в плюс или опускаться в минус, то в моем случае получилась бы винтовая линия. «Нормально» — нет, так я не чувствовала себя ни разу с тех пор, как вернулась в родной город. Меня качало на волнах настроения, и я впадала в какую-то отчаянную плаксивость, а из нее — в мандраж надежды на чудо. Мне постоянно было хорошо и одновременно тоскливо, до заламывания рук и до улыбки до ушей.