Книга Минута до Бруклина, страница 236 – Марк Алонский

(да захлопнись ты уже)

(с другой стороны, Брахман, благодаря тебе замолчали и Бруклин, и моя горечь по Салему. удивительный ты человек! даже мои демоны бросились от тебя врассыпную)

Я остановилась у отеля. Брахман попросил меня заглушить двигатель.

— Давай поднимемся в номер. Я должен кое-что подарить тебе.

— Мне ничего не нужно.

— Доверься мне.

Я совершенно ему не доверяла, но, намеренно громко и раздраженно вздохнув, проследовала за ним в отель.

Он пропустил меня в темную комнату и закрыл дверь. Я услышала, как звякнули ключи и провернулся замок. Страх пополз по моим ногам и выше, когда я вспомнила, что при нашей встрече дверь была не заперта.

Повисла тишина. Брахман был где-то в номере, мне не было его видно.

Я надеялась, что происходящее было подготовкой к безобидному перформансу, к какому-то фокусу, которым Брахман поражает воображение обывателей. Мое сердце забилось перепуганной птицей, и я готова была подыграть любой чуши, любой бессмыслице, лишь бы не случилось самого страшного.

Руки Брахмана стиснули мою шею.

Такой опыт всегда случается с человеком слишком рано. Невозможно застать его зрелым, ты всегда слишком юн, а твое сердце слишком наивно. И если это происходит, ты вдруг осознаешь, что вырос, вырос резко и навсегда, вырос кривым, как дерево, над которым коммунальщики провели трубопровод. Дерево обогнуло провод, чтобы жить дальше, но осталось кривым навсегда.

То же случилось и со мной. Я окончательно выросла. Я навсегда останусь кривой.

Я доехала до дома Тима, кажется, не моргая, и мои глаза были сухими, абсолютно лишенными слез. Аккуратно, осторожнее, чем обычно, я запарковала машину, зашла в подъезд, положила ключи на коврик и позвонила в квартиру. Не дожидаясь ответа, я бросилась обратно на улицу.

Я применила бы к себе слово «мечтатель», если бы из него можно было убрать весь позитивный флер. Потерянная? Заблудившаяся? Может, отлетевшая ко всем чертям?

Ведомая выдуманной реальностью, я только и делала, что калечила себя и всех, тянущихся ко мне. Теперь, когда рядом не осталось никого, с кем можно было бы поговорить по-человечески, когда моя спина согнулась под тяжестью перенесенной травмы, я вдруг обнаружила полное свое отсутствие. Я не была ничем, кроме формы, кроме идеи, кроме худого тела, прячущегося от ветра в кожаную куртку.

И тело это, не в силах расправить сгорбленные плечи, сидело на полу комнаты и рисовало скамейку в парке, в котором повстречало Ирис. Рядом лежали другие рисунки: брошенный на газоне Pontiac Тима, девушка со стрижкой Эммы, но без ее лица, выставка картин в огне, моя комната с окном без штор.

Бруклин молчал. Никакое море не волновалось во мне. Не раз, не два, и не три.

Он не бросил меня, потому что нечему было меня бросать. Никто не влезал в мою голову и не руководил моей кистью. Это была я! Я! Все это время, во все разы, когда глаза моих близких расширялись от боли и увиденного. Ставя Бруклин превыше всего остального, я в первую очередь ставила себя выше всех.

Во вдруг обретенной свободе не было радости. Я ощущала себя одновременно трезвой и спятившей, живой и окончательно погибшей.

Мне виделось море. Лазурное, а не черное, и крики толстых чаек, и закатное красное солнце. Мои друзья прыгали в воду с пирса, и там были все, даже Ник и Аарон, даже Салем. К пирсу медленным шагом приближалась я. Когда я подошла достаточно близко, смех купающихся обернулся тишиной, а чайки закричали от ужаса.