Книга Минута до Бруклина, страница 227 – Марк Алонский

(неужели это — конец? и я сам так резко поставил жирнющую точку?)

У меня было полно денег. Меня знал каждый второй в этой стране. А я так же, как и в десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, в сколько угодно лет, шел один, стирая подошву самых дешевых кед. Никем не понятый и никому, на самом деле, не нужный. Я был в той же самой действительности, из которой надеялся вырваться с помощью музыки. Зачем я променял свое одиночество на чердаке, если признание только множит отчуждение, сковывая мне руки? На что мне овации, если они звучат как насмешка над всеми моими желаниями?

(держи славу! держи Еву! и будь осторожнее с мечтами, потому что они сбываются!)

Я все бы сейчас отдал за возможность залезть на чердак в доме Доллис. Чтобы не было ничего, кроме него, чтобы я фантазировал и играл на гитаре, и тоска была моим единственным слушателем. Все бы отдал, клянусь, чтобы вариться в своих мечтах до самой смерти.

Вот бы не было Аарона, гаража, Криса, вот бы мы с Евой никогда не заговорили. Она бы закончила школу и пропала, а я бы не знал, что она отправилась в Бруклин за своим сумасшедшим совершенством.

Но все это было. Другой реальности нет и не будет, а чердак давно стал чьей-то чужой собственностью.

Я шел, сначала борясь с усталостью и зудом в ногах, а затем снова провалился внутрь себя и перестал замечать сигналы тела и спящего города. Мысли снова подгоняли меня, как будто хлестали плетью, хотя в них не осталось ни связи, ни толкового смысла. Они просто клубились и оседали на стенах залов, в которых я стаскивал тряпье с прикрытой действительности. Меня хлестало оголенными откровениями, одним за другим, но в них больше не было разочарования, только зуд, усталость и обреченное принятие.

С новым рассветом я набрел на какое-то озеро. Тут я вспомнил, что у меня есть зависимость от никотина, и с удовольствием закурил. Дым словно скрыл от меня хаос мыслей, и какая-то часть меня смогла мыслить ясно. Я попытался отследить свой маршрут, но не смог. Скорее всего, я был уже даже не в Бруклине.

(она даже не попыталась)

Я поранился об эту мысль и тяжело опустился на песок прямо у воды, едва не замочив кеды. Как одна и та же мысль может причинять столько разной боли? И почему она не слабеет, а, наоборот, только крепнет от того, сколько раз я прокручиваю ее в голове?

В озерной глади отражалось желтое рассветное солнце. Его блики жалили мои глаза, как если бы я был с похмелья. Щебетали птицы, в воду, важно ступая, шагала мама-утка со своим семейством.

(это и есть конец? я не воображал его таким. я никаким его не воображал. мои фантазии не имели ни начала, ни финала)

(я закончил историю с Евой собственноручно. кто бы мог представить!)

(а что же еще? вернуться к ней после услышанного? рассчитывать на то, что она найдет меня сама и кинется в ноги с извинениями?)

Нет, я не мог вернуться к ней. Ни сейчас, ни через месяц. А она никогда бы не стала искать меня ради прощения. Это я искал ее, идиот, из года в год, не понимая, что она швыряет все и всех за борт, что на ее тонущей лодке нет места лишним вещам.

Боже, даже в моих фантазиях Ева говорила «люблю» СПРАВЕДЛИВО-РЕДКО, как я мог обмануться происходящим и уверовать в какое-то там «навсегда»?!

Может, моя одержимость и навсегда. Может, эмоции улягутся, гордость заткнется, и я буду бесконечно жалеть о своем побеге. Я и сейчас думаю, что лучше лежать побитой собакой у ее ног, лишь бы ОНА была рядом, лучше пойти на любые унижения и жертвы, лишь бы только иногда видеть ее и прикасаться к ней.