Книга Минута до Бруклина, страница 230 – Марк Алонский

— Ты.

— Как ты узнала?

— Просто предположила. У тебя тяжелые широкие шаги. Тревожные шаги. Я сразу поняла, что идет кто-то, кто крепко задумался. А когда я услышала твой голос, то сразу представила, как ты сидишь, склонившись над альбомным листом.

— Я собираюсь провести остаток ночи именно так.

— Отличный план. Я попробую представить, как ты выглядишь и что рисуешь, ты не против?

— Конечно!

— Хорошо. У тебя длинные волосы, которые ты стрижешь редко и самостоятельно, по настроению. Думаю, у тебя рваная челка. Ты худая, остроплечая, и, может быть, у тебя чуть раскосые глаза. Есть попадания?

— Да. Черт, да! Ты точно не видишь меня? — пошутила я, а потом спохватилась своей грубости.

Ирис же только улыбнулась.

— Теперь рисунки. Что может рисовать симпатичная девушка? Что может заставить ее гулять по ночам среди черных деревьев? И потому ли она такая худая, что все объясняется генетикой, или она забывает поесть, рисуя… Рисуя что?

— Подсказать?

— Да, но только совсем немного, пожалуйста.

— Я рисую крыши.

— Бруклина?

— …черт, да. Только что я бесповоротно поверила в мистику.

— Никакой мистики, — Ирис достала из-под шали ухоженные, но испещренные морщинами руки, украшенные множеством необычных колец, и потерла их друг о друга. — Ева, расскажи мне про эти крыши.

Имя, сорвавшееся с ее губ, словно было впервые мне даровано, словно до Ирис никто никогда меня так не называл. Это ощущение длилось всего мгновение, но мое сердце отозвалось на него тяжелыми ударами и не желало успокаиваться.

Кольца Ирис мягко звякали друг о друга. Никаких других звуков вокруг нас не было.

— Я ищу совершенство в этих крышах, в этих линиях и формах. Я не знаю, что буду делать, когда отыщу его. Кажется, что я не смогу оторвать от себя идеал, чтобы поделиться им с кем-то. Может, именно поэтому он из раза в раз ускользает из-под моего карандаша.

Ирис молчала. Я закусила губу, подыскивая слова.

— Бруклин — это шифр, который я разгадываю с самого детства. Я падаю в эту загадку вниз головой. Всегда находится тот, кто ловит меня у самой земли. Я не знаю, что будет, когда разобьюсь, но точно знаю, что теперь отвергла всех, кто мог бы меня спасти.

— Ты так сильно любишь рисовать? — просто спросила Ирис.

Я пожала плечами, забыв, что она не могла видеть моего действия.

— Выходит, что так сильно люблю.

— Как ты поймешь, что нарисовала совершенство? Разве для этого не нужен беспристрастный оценщик извне?

— Я никому не хочу показывать картины.

— Тогда здорово, что я могу их «послушать». Расскажешь?

— Рассказать?..

— Может, я пойму, что за шифр в них зашит. Я очень внимательный слушатель.

Это мог бы быть интересный опыт, но я вдруг почувствовала, как кровь прилила к лицу и ладони вспотели.

— Какими ты нарисуешь крыши, когда вернешься домой с этой прогулки? — Голос Ирис звучал мягко, но настойчиво.

И я принялась рассказывать. С самого нуля, с выбора листа и первых осторожных линий. Мой голос окреп, а меня подхватило нахлынувшей волной удовольствие. Я словно и вправду рисовала, укутанная объятиями Бруклина, самыми нежными, ставшими редкостью в наших с ним «отношениях». Я погрузилась в черноту, закрыв глаза. Паузы в моем рассказе были длинными, потому что я глубоко дышала от захлестывающего наслаждения. Я говорила Ирис про игры теней на плоских крышах, посвящала в самые темные истории заброшенных зданий, и мне казалось, что она чувствует то же, что и я, погружается в тайну, и нам остается всего минута до того, как все станет очевидным и единственно правильным. Я так прониклась происходящим, что, когда вдруг поняла, что не знаю, куда двигаться по иллюзорному листу дальше, просто потерялась. Я замолчала, чувствуя, как порыв ветра вместе с сухой листвой подхватывает и уносит мое вдохновение. Все сказанное стало казаться глупостью. Я даже выругалась, словно в собственное оправдание.