Книга Минута до Бруклина, страница 177 – Марк Алонский

Его песни ранили меня. Я никогда не слушала их намеренно, но без них не обходилась ни одна гулянка. Когда все вокруг обсуждали его альбом, я разгонялась в своей злости до чувства ненависти. Я думала: «Этого ты хотел? Чтобы твою идеальную музыку мог обсудить любой желающий? А что насчет критики? Неужели можно жить с тем, что каждый «знаток» будет рассуждать вслух, где тебе следовало взять ноту выше, а какой трек из рук вон плох?! И разве ты достиг идеала, раз твои песни не вышибают дух из каждого слушателя?»

Тим как-то сказал, что, если бы бог страдал чувством неполноценности, он был бы мной. Я тогда очень смеялась.

Я продолжала балансировать между падением в грязь и чувством избранности. Продолжала держаться за свои картины, как за спасательный круг, как жертва стокгольмского синдрома за мучителя. Салем жил так же, я знала это, а потом он вырвался из цикла в другую плоскость, в недоступное мне измерение. Мы больше не были похожи друг на друга, и мне было незачем цепляться за воспоминания о нем. Но я все равно вспоминала, и чувство разочарования жгло мне горло.

Я обожала Эмму. В первой половине случаев она относилась с пониманием к моим закидонам, во второй — она разделяла их со мной.

— Ты хочешь пойти воровать в этом? — хохотала она, когда я вышла из примерочной.

— Ты собралась красть внимание?

— Я украду что-то небанальное. Не пачку жвачки.

— Ева, у тебя огромная красная шляпа на голове.

— Да.

— А еще откровенное платье.

— Будет весело!

Держа Эмму под руку, я зашла в торговый центр. Эмма взрывалась смехом каждый раз, когда переводила взгляд на мою широкополую шляпу. Продавец сказал, что этот убор называется «Капелина» и берет свое название от старинных шлемов.

Вечернее платье было немного мне велико, и бретелька постоянно спадала с правого плеча. Эмма не уступала моему внешнему виду: надела длинную рубашку в клетку и ботфорты выше колен. И она была права: на нас смотрели все.

— Давай украдем пиво, — шептала Эмма, пока мы нарезали круги по торговой площади. — Украдем и напьемся.

— Нет, только не пиво.

— Тогда вино.

— Я не хочу напиваться в час дня. Я хочу напиться попозже.

— Мы откроем его вечером.

— Я нас знаю, мы откроем его сразу же.

Я остановилась у рядов с интерьерной утварью. Эмма проследила за моим взглядом.

— Ваза?!

— Ваза.

— Ты чокнутая. Куда ты ее спрячешь?

— Я не буду прятать.

Ваза оказалась очень тяжелой. Я с трудом подняла ее с нижней полки, и Эмма зашлась самым заразительным своим смехом.

— Хватит, — зашипела я, сдерживая рвущийся хохот. — Я ее сейчас уроню!

Эмма закрыла рот двумя руками. Я прикусила щеку изнутри, чтобы подавить смех.

— Все, пошли. Быстро! Она весит почти как я!

Мы отправились к выходу, мимо всех касс. Я надеялась, что уверенность, с которой я несла вазу, развеет любые подозрения в том, что покупка не была оплачена.

— Мы совершенно не привлекаем внимания, Каплински, — бубнила Эмма, не убирая рук ото рта. — В следующий раз попробуем твой способ в ограблении банка.

Я старалась не думать о том, как мы выглядели со стороны.

Мы миновали кассы. Успех операции был совсем близко, автоматические стеклянные двери успели разъехаться в стороны, пропуская нас.

— Девушки, — заорал кто-то сзади, и я сразу поняла, что это по нашу душу. — Девушки, минутку!