Книга Минута до Бруклина, страница 176 – Марк Алонский

Забыться, раствориться, пропасть, не быть.

(и это не предательство. я вернусь, полная сил и чужих эмоций. отпусти меня. сейчас я ничего не могу дать тебе, кроме клонов копий, кроме бегства в колесе)

Мне нужно было найти свою формулу для этой цели. И если она состояла из бесконечных пьянок, самых отбитых персонажей и грязных историй, я была к этому готова. Я нуждалась в самых ярких людях и переживаниях, и хотела эгоистично принимать, ничего не давая взамен.

Только бы не оказаться в запертой квартире слишком скоро. Только бы не видеть во сне ту чертову книгу. И если мне предстоит расщепиться снова и спрятаться от самой себя так, что это будут прятки насмерть, то я принимаю правила этой игры.

* * *

Я молилась за Салема украдкой. Он был моей тайной ото всех новых друзей, но с особым усердием я скрывала его от Бруклина. Скрывала так старательно, что порой сама забывала, чем в этот раз пришлось его прикрыть.

Когда об «Эхолове» заговорили мои знакомые, я совершенно потерялась. Когда я сама услышала их песню по радио, я закрылась в квартире на целую неделю. Это было моим первым продолжительным затворничеством. Потом я запирала себя на сроки побольше, но то первое заточение отпечаталось в сознании ясно, как первый глубокий шрам, заработанный в детстве.

Что я испытывала?

Я не смогла бы объяснить это внятно даже самой себе.

Мои мысли были глупыми, но ранили так глубоко, что я была не способна контактировать со внешним миром.

В школе мне казалось, что мы с Салемом понимаем друг друга. Я тянулась к нему, это было взаимно. Мне хотелось быть искренней с ним несмотря на то, что внутренний голос всегда пытался бить меня по рукам. Я читала во взгляде Салема столько понимания и неприкрытой боли, что это обезоруживало.

Когда я осознала его успех, я не вынесла этого. Не смогла простить, что Салем расстается со своими песнями с такой легкостью, что готов сыграть их для каждого, наплевав, поймет ли его хоть один из тысячи «каждых». Я не могла вместить в себе мысль, что обманывалась нашей похожестью. Я была разочарована в собственных проекциях и домыслах, осознавала это, но ничего не могла с собой сделать.

Я выдумала Салема таким же, как я. Выдумала, что его путь до идеального звучания будет долгим, не короче, чем моя история о поиске идеального Бруклина. Порой я представляла, как мы случайно встречаемся и взахлеб рассказываем друг другу о своих путешествиях по самым темным закоулкам сознания.

Теперь я знала, что этого не будет. Я была разочарована. В себе, в Салеме, во всем мире.

Хороший друг порадовался бы за его успех. Хороший друг, но не я.

Я не продавала свои картины. Иногда мне казалось, что в любой из них может быть шифр к совершенству, крошечная частичка головоломки, над которой я билась столько лет. Еще мне казалось, что просто не справлюсь физически, если мои крыши станут украшением чьей-то гостиной. Я продам их, а потом проникну в дом покупателя, чтобы украсть.

Головоломки, шифры, детали… Возможно, мне просто не хватало навыка и ума, чтобы расшифровать то, что постоянно находилось под носом. И порой я даже жгла свои картины, чтобы они не раскрыли своих секретов кому-то другому.

Но мой Бруклин не горит.

Я думала, что путь к славе дался Салему нелегко. Ему наверняка пришлось сражаться со своими страхами и демонами за право быть услышанным. Я была разочарована своими ожиданиями, но тут же выстроила вокруг Салема новую иллюзию. Он стал воплощением победы над собой, стал теплым всепрощающим светом. Мне не хотелось этого света. Он делился с людьми своим творчеством, и те собирались в толпы, чтобы спеть с ним в унисон. Он вспыхнул ярко, и теперь полыхал ровным пламенем, согревая любого желающего. Я же только обжигалась.