Книга Минута до Бруклина, страница 167 – Марк Алонский

Я рисовала, погруженная в себя так глубоко, что превратилась в стороннего наблюдателя. Это было великолепное чувство. Тело двигалось само по себе, а настоящая Я шла по морю, стараясь рассмотреть город, ждущий меня впереди. Его основание было сокрыто туманом, но крыши, возвышающиеся над завесой, были видны отчетливо.

И вдруг крошечная деталь положила всему конец. Наваждение ушло мгновенно, оставив после себя похмелье.

На плоской, самой большой крыше, был силуэт. Я не помнила, как нарисовала его. Он мог быть кем угодно, потому что был просто абрисом человека. Но я точно знала, кому он принадлежит.

Человек в моем Бруклине. Конкретный человек.

Снова.

ОН может не простить мне этого.

Сначала я смяла бумагу, а потом, боясь быть пойманной с поличным, развернула скомканный лист, отыскала ластик и стерла все, что было нарисовано. Силуэт я оттирала с остервенением, постоянно склоняясь над листом и проверяя, что следов от него не осталось. И даже тогда, когда ничего не осталось, я разорвала эту пустоту на крошечные куски.

— Сожги, — сказала я себе. — Пусть все сгорит.

На кухне я ссыпала куски бумаги в глубокую миску, поставила ее в раковину и подожгла.

(пусть горит. пусть хоть все вокруг обратится пеплом. только перестань мне сниться, перестань мне сниться, перестань)

(мне никто не нужен, кроме НЕГО)

(зачем ты едешь сюда? ОН проверяет меня?)

(когда-то я уже размещала силуэты двух людей на бруклинских крышах. конечно, помню, такое нельзя забыть. рисунок был не самым удачным. это не оправдание. нельзя позволить испортить все. какой тогда будет смысл?)

Впервые мне стало некомфортно оттого, что в моей квартире не было штор. Кто угодно может увидеть меня с улицы, кто угодно.

— Просто чушь, — сказала я вслух. — У меня третий этаж. Окна находятся на расстоянии порядка шести метров от земли. Меня никому не видно.

Дискомфорт начал трансформироваться в страх. Меня испугали две вещи. Первая, что Салем каким-то чудом окажется рядом и увидит меня в окне. Вторая — мне захотелось быть увиденной им. Это желание было отчаянным, но робким. Меня словно расщепили на составные части, среди которых все, кроме одной, были преданы общему делу. Внутри меня был предатель. Он хотел быть обнаруженным. Хотел тепла и откровенности. В нем, и уже давно, не угасала надежда, что те песни, что он урывками слышал по радио и ТВ, были посвящены…

(тебе, Ева)

— Чушь, просто чушь. — Я сползла по стене, прислонившись к ней спиной. — Бруклин требует моей веры. Все, что КРОМЕ, — не имеет значения. Обман зрения. Споткнувшийся рассудок. Мне никто не нужен. Как утолить эту тоску по недостижимому идеалу, если растрачивать себя по мелочам?

Мысленно я сосчитала до десяти, уперев взгляд в белый потолок. Я видела, как полуденное солнце освещает мою квартиру, и Салем появляется в моей жизни, объявив с порога, что случайно увидел меня в окне.

«Вот так встреча!»

И даже если его сердце не сохранило ничего из нашего короткого общего детства, с ним все равно остается успех и та легкость, с которой он раздает свои лучшие песни каждому случайному слушателю. Что я скажу ему на это?

— Мы оказались такими разными. Твой талант прославил тебя, я же не представляю, каково отдать свое лучшее творение в случайные руки. В любые руки. И как можно отдавать, пока оно лучшее, но не совершенное? Что за ужасное чувство, когда ты не смог достучаться до идеала, хотя дошел до попыток выбить его двери плечом?