Книга Минута до Бруклина, страница 155 – Марк Алонский

— Это правда, что вы остались без семьи из-за ужасного пожара?

— Как вы считаете, ваши родители гордились бы вами?

— Салем, ты спасался от нападок одноклассников через музыку?

Я был послушным и отвечал так, как велел Крис. Я вел себя идеально.

Если бы я отвечал честно о родителях, то сказал бы, что мне просто плевать. Как звали мою мать? Деза, кажется? Я даже лица ее не помню.

Спасала ли меня музыка? Я играл, потому что не дай я ЭТОМУ выход, давно бы оказался в петле. Эта история не про спасение. Это о том, что нельзя уместить в короткий ответ, потому что его не существует.

Но Крису было виднее. Мы с Ником и Аароном зазубривали их, и они отскакивали от зубов, как каждая из наших песен.

Напряжение в группе росло. Репетиции были редкими, душными и наполненными раздражением.

За неделю до бруклинского выступления Крис принес нам распечатанные фотографии со всех фотосессий. Я оставил себе на память фото, где Аарон и Ник держат меня на весу, схватив за ноги. Они смеялись, а я высунул язык, обняв их обоих за шеи. Просто удивительно, как легко можно построить видимость дружбы и взаимопонимания. Не снимок, а немой гимн лицемерию.

После участия в создании позитивной картинки невозможно относиться к счастливым фото звезд и довольным людям из рекламы как раньше. Правда всегда остается за кадром, правда блуждает в трех соснах.

Все происходящее отдавало гадким послевкусием, но меркло перед предстоящей встречей с Евой.

* * *

— Помните, как Ева всегда убивалась по Бруклину? — Аарон нарушил тишину, царящую в автобусе, и я сразу отложил в сторону «Сердца трех» Лондона. — Рисовала его при каждой возможности. Ненормальная.

— Не помню, — лениво отозвался Ник.

Я внимательно посмотрел на Аарона. Сейчас он был, кажется, в той же толстовке, которую давал поносить Еве. Я помнил, как эта толстовка заставляла меня выть от ревности.

— Она, скорее всего, в Нью-Йорке. Уверен, что она не пропустит это выступление.

— Я тоже так думаю, — сказал я.

Было странно говорить о Еве с кем-то, а не в своей голове.

Аарон замолчал и повернулся ко мне. Мы столкнулись взглядами, и я вдруг вспомнил, как он смотрел на Еву во время репетиций, вспомнил, как менялся его голос, когда он разговаривал с ней.

Он тоже тосковал, он ничего не забыл.

Аарон мог пользоваться нашей обрушившейся славой потому, что, в отличие от меня, у него не было внутри дыры, из которой струилась тоска. Но сейчас его взгляд говорил о том, что Ева и для него осталась ТОЙ САМОЙ.

Удивительно, как много девушек мы встречали, со сколькими общались, и как часто могли влюбиться. Перед нами мелькало столько женских лиц: от посредственных до самых очаровательных.

Но мне было суждено запомнить только одно лицо.

(Аарон, тебе тоже?)

Когда мы встретимся на концерте, а после — заберем Еву с нами в тур, между Аароном и мной однозначно должна будет начаться борьба за ее внимание.

Я ухмыльнулся, понимая, что абсолютно готов к этому.

Аарон нахмурился и отвернулся к окну.

Я вышел из автобуса в той степени волнения, которая превращает зрачки в бегающие по сторонам точки. Спина и ладони были мокрыми от холодного пота. Мы прибыли в Нью-Йорк глубокой ночью. Нас встречали работники отеля, а я волновался так, словно среди них должна была быть ОНА.