Книга Минута до Бруклина, страница 147 – Марк Алонский

Я увидел, как Оливия поворачивает замок на двери, и тут же начал трезветь.

— Что это за картина? — тупо спросил я, кивая на стену.

Оливия подошла ближе.

— Нравится?

— Нет.

Она рассмеялась.

Я сел обратно на кровать.

— Почему она тебе не нравится?

Оливия села рядом. Она глубоко и медленно дышала, ее взгляд был слегка раскосым и вызывающим. Я не нашел что ответить. Смотрел ей в глаза, проваливался в их черноту. Оливия не отводила взгляд, смотрела, не моргая.

Мы все понимали, и это осознание накрывало меня с головой. Я ощущал настоящий прилив внутри: тяжелый, мутный, неумолимый.

Я решил ничего говорить. Мне тоже стало тяжело дышать.

Все вокруг стало черным, желтым и красным, все стало грязным, прямо как невнятная картина на стене.

У Оливии были невероятно горячие губы, она дышала так шумно, что я слышал каждый ее вдох и выдох, несмотря на оглушающие удары пульса в ушах. Каждый поцелуй отдавал горечью выпитого, это отталкивало и одновременно распаляло меня. Я чувствовал запах Оливии: волнующий, абсолютно новый, совсем не нежный.

Когда она оказалась раздетая подо мной, я честно признался, что никогда не был с женщиной. Оливия удивленно распахнула глаза и ободряюще улыбнулась.

Я думал, что сгорю дотла. Было слишком жарко, все внутри и снаружи пылало.

Все происходящее напоминало электрогитару в неумелых руках, звук которой был выкручен на максимум.

Черный. Желтый. Красный.

Оливия что-то шептала, но я не мог разобрать слов, как ни вслушивался.

Мне на голову накинули целлофановый пакет и стали душить. Удушение со вкусом предательства. Предательство — какое же весомое и мерзкое слово.

И какое подходящее.

(инъекция предательства внутривенно по собственному желанию)

Я успокаивал себя как мог.

(никто никому ничего не должен. я ничего не обещал Еве, она никогда не нуждалась в моей верности)

Я говорил себе, что она не удосужилась написать мне ни единой строчки.

Говорил, что моими чувствами можно только подтереться.

Говорил, что должен перестать эксплуатировать ее образ, что моя мания только мешает мне.

Говорил, что не сделал ничего плохого.

Но я чувствовал себя грязным и предавшим все самое светлое, что было между мной и Евой. Предавшим все самое светлое в мире.

Ник как-то узнал о случившемся. Когда он шел ко мне с улыбкой от уха до уха, я знал, что он скажет, и мне хотелось ему врезать.

Аарон не остался в стороне, и я ненавидел его всей душой каждый чертов раз, когда он открывал свой рот.

* * *

Песня «Эгоист» стала для меня способом раз за разом возвращаться в случившееся. Я предлагал не играть это дерьмо, выдумывал разные поводы, но никто меня не поддерживал. «Эгоист» звучал круто для Ника, Аарона и Криса. Для меня он звучал, как начавшаяся пальба из «калаша» на церковной службе.

Я пел, что мое сердце занято моим эгоизмом, что мою душу не нужно тащить на прогулку. Сколько раз спел — столько раз соврал.

Мое сердце занято Евой, моя душа отправилась бы с ней куда угодно.

Прослушать саундтрек:https://clck.ru/3R7yZd

* * *

— Так не пойдет, — вместо приветствия сказал подошедший Крис, шлепнув по столу журналом.

Мы сидели в итальянском ресторане, любимом заведении Криса. Если мы не были в туре, то собирались здесь каждую пятницу, чтобы обсудить прогресс, послушать про растущие цифры популярности и прочую сухую, но неизменно позитивную статистику. Крис всегда заказывал столик в отдельном зале, где никто, кроме официантов, нас не тревожил.