Книга Соседи. Книга 2, страница 153 – Катерина Драгомирова

Погода у мамы всегда была хорошая. Она любила цитировать строчки песни из «Служебного романа», гласящие, что у природы непогоды не бывает. Как и большинство, обожала советское кино и знала эти песни наизусть. Фальшивила, правда, страшно…

Так вот, у мамы находился тысяча и один повод сбагрить его в соседнюю квартиру. А когда ее фантазия иссякала, подключался отец. «Я тут Андерсена купил. На, почитай Уле. Ей понравится». «Егор, смотри, какой жук красивый. Зеленый! Рогатый! Гляди, как блестит. Уле отнеси. Ей понравится». «Егор, чеши за Улей, будем учить человека в уголки играть. Ну и что, что всего пять лет? Ей понравится». «Егор, мама ушла до вечера, разрешаю устроить бесилово. Уле понравится». «Егор, смотри-ка, что у меня есть. Это цурки-палки, игра такая. Играют двое, веди Улю, научу вас. Ей понравится».

В общем… Сам не заметил, как втянулся, как отпала необходимость в уговорах и напоминаниях, а внутри вместо раздражения и протеста поселилось извечное папино: «Ей понравится».

А «спасибо» и впрямь зазвучало, но много-много позже, вместе с осознанием ее значимости. Зазвучало про себя. А им не сказал.

— Спасибо, баб Нюр, – пробормотал Егор, на всякий случай отодвигая на противоположный край стола бутылку с коньяком. От греха подальше.

— Меня-то за что благодарить, Егорушка? – всплеснув руками, удивилась баб Нюра. – Это матери твоей спасибо, светлая голова.

— За понимание, – ответил Егор со всей искренностью.

На языке вертелся вопрос, который уже лет сто не давал ему покоя и который он до сих пор так и не решился озвучить. К баб Нюре он за свою жизнь со всяким приходил, рассказывал вещи, которые не был готов рассказать излишне впечатлительной, принимающей все чересчур близко к сердцу маме, но тему прошлого они не обсуждали никогда.

— А как вы… узнали вообще? Про… Ну, про меня?

Ну в самом деле – как? В Москве о его прошлом знали лишь пара-тройка детских «специалистов», классный руководитель да баб Нюра. Мама просто однажды поставила его об этом в известность, сообщив, что бабушка из соседнего подъезда в курсе их обстоятельств, что она друг семьи и с ней можно не шифроваться. Егор принял как данное, ни разу не задав ни одной из них ни единого вопроса.

— Как? – баб Нюра на пару секунд задумалась и в большом сомнении покосилась на него, словно размышляя, говорить ли. Вздохнула. – Мальчик мой… Да как же? Да сразу сердце неладное почуяло, как первый раз вас во дворе увидела. Папа твой велосипед у подъезда перебирал, а вы с Валей рядышком околачивались. Как сейчас помню, август заканчивался. Глядела я на тебя со своей скамеечки, глядела – час, наверное, вы там провели – и поняла вдруг, что более зажатого, угрюмого и молчаливого мальчугана за всю свою бытность педагогом не встречала. На фоне твоих развеселых родителей в глаза так и бросалось. Да ты ж за час от силы десять слов сказал, Егорушка! – воскликнула она, вновь всплеснув руками и беспомощно уставившись на него. – Как не заметить было? Потом долго к вашей семье приглядывалась, к замашкам твоим, и все одно к одному у меня выходило: не так что-то. А весной, апрель то был, подсела к Валюше на лавочке и спросила, сколько тебе лет. Она говорит: «Девять через месяц». Вот тут-то и сложилось у меня окончательно, уж не знаю. Ты, мальчик мой, в свои девять сложением хорошо если на полных семь тянул… – протянула баб Нюра, горестно вздыхая. – Щуплый, тихий. Таких бьют, а не боятся. А тут все наоборот выходило. Ты же ведь весь двор к тому моменту построить успел, всех птенцов домашних. Думаешь, я что ж, не видела, как вся шелупонь дворовая у тебя через полгода по струночке зашагала? Или как ты под моей сиренью на корточках курил втихаря? Или как ни с кем толком дружбы не водил? Помню, как ответ услышала, так и не выдержала и напрямую у матери твоей спросила, нет ли у них с тобой проблем, нет ли за твоей спиной каких учреждений. Ох, и перепугалась же Валечка! До полусмерти. Подумала, что я из соцопеки. Насилу успокоила. Пришлось список всех своих заслуг педагогических перед ней вывалить, прежде чем она поверила, что я без всякого злого умысла и могу быть вашей семье полезна. И созналась. Вот так и узнала. И не жалею. Лучше людей, чем твоя семья, в жизни не встречала. Такие светлые… – потянулась за ополовиненной рюмкой баб Нюра. – Царствие им небесное. И ты у меня один остался. Ближе сына родного стал. Дня не проходит, чтобы за тебя не молилась.