Книга Мания Изотова, страница 64 – Настасья Карпинская

А тут женщина даже не моя, а у меня башню срывает, как у зеленого пацана.

Ночью отчет Лапину составил и номер РУБОПа набрал, какую-то ерунду наплел, что документы у нас забыли, и через тридцать минут на пороге моего кабинета появился один из тех, кто с майором ко мне в квартиру приходил. Забрал, молча кивнул и вышел. А я бутылку водяры достал, в надежде, что хоть чуть-чуть отпустит и плеснул себе в стакан.

Выпил и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза и чувствуя, как кишки начинает жечь. И снова в голову мысли полезли… дурные…

Правильно тогда мне Валерка сказал: Туманова не моего поля ягода. Для такого, как я, нужна обычная, простая, без короны на темечке.

— Алексей Николаевич, а вы чего без закуски? — внезапный голос пигалицы заставил открыть глаза и вынырнуть из невеселых мыслей. – А может, я вам котлеток дам? Я сама делала, — и она, не дождавшись моего ответа, бросилась к своей сумке, вытащила сверток с котлетами, полбулки хлеба и майонезную банку, в которой были соленые огурцы, нарезанные кольцами.

— Я все равно, почти ничего не съела, некогда было. Не тащить же обратно домой. И тут негде оставить.

Она щебетала и щебетала, а я смотрел на нее, жевал котлету с хлебом и понимал, что треп ее этот нескончаемый, оказывается, отвлекает.

— Будешь? — я взял в руки бутылку и снова плеснул в стакан.

— Я почти не пью, пару раз всего пробовала.

— И как? Понравилось?

— Честно? Не очень, — рассмеялась, стесняясь. — Сначала было весело, а потом голова ужасно болела.

Я улыбнулся и налил в ее чашку немного.

— С наступающим, — произнес и, задев краем стакана кромку ее чашки, опрокинул в себя очередную порцию.

Вот так и сидели, она все говорила, говорила, говорила, а я курил, жрал и бухал. Видел, как раскраснелись ее щеки, как постоянно прядь белокурых волос за ухо заправляет, как глаза свои голубые опускает, если прямо на нее смотрю и в голову вдруг слова Веры набатом ударили: «заметил, что она в тебя влюблена». Едва в голос не заржал. Я кроме Веры никого и ничего не видел, а она даже это подметила, разглядела. И снова в венах огонь заиграл вперемешку со злостью, выжигая все внутри, и я все чаще стал наполнять свой стакан и чашку Маши.

Сам не понял, как надрался до пелены перед глазами. Контроль к чертям полетел, сознание в мареве каком-то плавало. В себя приходить начал, когда вскрик женский над ухом услышал, глаза открыл и понял, что олененка на подоконнике распластал и вколачиваюсь в нее как бешеный. А она пальцами своими в мои плечи вцепилась намертво. Твою ж мать.

Сука.

Вышел из нее и в руку спустил, матерясь сквозь зубы. И мразью себя последней ощутил. А когда кровь увидел, окончательно протрезвел, все шестеренки на место встали, словно алкашки во мне ни капли не было.

Выругался. Зло. Грязно. Трехэтажно. Кулаками в стол уперся, тяжело дыша. Долбоеб блядь. Тупое бесконтрольное животное.

И я еще удивляюсь, что в жизни у меня все по одному месту идет. Да потому что мозгов как у страуса с грецкий орех.

— Почему не сказала ничего? Предупреждать надо, дура, — рыкнул в ее сторону и совсем тошно стало. Она глаза свои потупила, молча салфетки взяла, вытерлась, и одежду принялась натягивать, а я орать готов был от собственной дурости и голову свою тупую расколотить.