Книга Мания Изотова, страница 51 – Настасья Карпинская

Я тихо рассмеялся, бросая окурок в пепельницу. Гражданские чаще всего так и думали, что можно просто положить рапорт на стол и свободен. На самом деле все было намного сложней: служебные проверки, уголовные дела и попытки скинуть на тебя все косяки.

— Из РУБОПа уволиться нельзя, от туда три выхода: на пенсию, в тюрьму и на тот свет, и чаще всего второе равно третьему.

Вера сглотнула и, затушив сигарету, подошла ближе. Притянул, медленно стягивая простыню и утыкаясь губами в ее живот, прокладывая дорожку поцелуев.

— Я могу…

— Нет, — жестко прервал. — Я сказал, о себе думай. Если бы твоя жизнь не зависела от Туманова, я бы сделал все, что бы его посадили.

— Но даже если мне удастся вылезти из этого ведра с крабами, то быть рядом с тобой я не смогу, тебя твои же сожрут с потрохами, — произнесла глухо и с силой сжала веки.

Мы были заперты в этой ситуации, замурованы заживо, и с каждым прожитым днем нехватка воздуха и давление стен становились сильней. Почему в этой ебаной жизни все так некрасиво и нелогично происходит? Все так не вовремя.

Туманов.

В ней что-то поменялось. А что именно понять не мог. Вроде та же, но что-то во взгляде другое и ведь не докопаться. Как гребаный ревнивый сукин сын, все записи отсмотрел за то время, что меня дома не было, никого не приводила, ни с кем не кувыркалась. Даже в бассейн за все время не спускалась, всю охрану опросил, всех людей перетряс и ничего. Квартирой матери занялась, вещи какие-то таскала, парни говорили, что хлам заставляет их от туда выносить, альбом с фотографиями притащила. И вроде все так гладко, можно смотреть и радоваться, но это ее спокойствие и заставляло меня напрягаться больше обычного. Слишком гладко. Она даже дерзить мне почти перестала и здоровьем моим интересоваться начала. Реально, что ли, боится, что сдохну или есть другая причина?

Очухался я довольно быстро, таблетки, правда, еще горстями жрал, но передвигался уже почти без боли. Все почки отбили мне твари, несколько дней кровью ссал, суки паршивые.

Адвокат все эти дни прыгал как курица-наседка вокруг меня, чуть ли не пятки лизал, видимо, гонорар свой боялся не отработать и за шкуру свою переживал, все уговаривал заяву на ментов накатать. Побои снять.

— Ты просто идиот, Иван Игнатович, или реально не понимаешь, что с убиками эта схема не работает. Это с обычным ОВД ты можешь в лоб заявы кидать и с них погоны лететь начнут, а тут с тебя потом еще три шкуры спустят, а твоей заявой в сортире подотрутся. Убики по беспределу работают, их даже свои уже шугаются, в том числе и фейсы, а ты с бумажками своими хочешь сунуться. Правила игры поменялись, товарищ адвокат. Адаптируйся, иначе смысла в тебе нет.

Иван сидел напротив меня бледный как простыня в больничном отделении.

— Я понял, Петр Сергеевич. Я перестрою работу. Сделаю все, что смогу.

— Постарайся. А то удобрять лес родной поедешь, хоть какая-то польза же должна быть от такого человека, как ты.

Сделал глоток кофе и посмотрел на едва живого Степанова, достал он меня. Слизняк пресмыкающийся.

— Все иди отсюда. Надо будет, тебя вызовут. Хватит перед глазами мельтешить.

Тот подскочил с кресла и, быстро пробормотав слова благодарности, скрылся из виду. Лизоблюд херов. Допил одним глотком остатки кофе и откинулся на спинку кресла. Дело было не только в мусарах, которые проходу не давали, а в том, что кто-то меня им сливал и крыса была где-то совсем рядом, среди своих. Падла. Найду урою.