Книга Мания Изотова, страница 53 – Настасья Карпинская

— Ты и это у меня забрать хочешь? – демонстративно сделала глоток, из бутылки смотря в его потемневшие глаза и видя, как он с силой сжал зубы, в попытке сдержаться. Усмехнулась. — Ты уже всего меня лишил, работы, семьи, профессии, выбора, свободы. Что тебе еще нужно у меня забрать, чтоб твое эго удовлетворилось, наконец. Вот вся я забирай, — раскинула в стороны руки и с вызовом посмотрела на мужа. — Твоя красивая кукла.

— Ты никогда не была куклой, ты всегда была равной, и ты это знаешь.

Я истерично рассмеялась, громко и надрывно, да алкоголь делал свое дело, но мне уже было все равно. Я по краю ходила острому, ранящему стопы в кровь, и, казалось, оступись я хоть на миллиметр, я вслед за Наташкой отправлюсь, не таким плохим казался теперь ее выбор.

— Равной? Ты себя-то слышишь?

Я ждала его взрыва, летящих в стену вещей, разбитых бутылок. Но он сделал шаг ближе и сел на край шезлонга, на котором я лежала, положил ладонь на мою лодыжку. Дернулась, поджимая ноги.

— Вер, тебе успокоиться надо. Мы все устали. Сейчас тяжелый период, но я все решу, и мы съездим куда-нибудь отдохнуть. Хорошо? — мягко и сдержанно.

Его спокойствие ощущалось ментальной пощечиной, хлесткой и жесткой. И внутри что-то болезненно дернулось, обрываясь. И я зажала рукой рот, всхлипывая, чувствуя, как глаза наполняются горячей влагой. Внутренняя опора, благодаря которой, я все эти годы держалась, опасно накренилась и пошла трещинами.

— Отпусти меня, — я смотрела прямо в его темные глаза, смотрела, ища там хоть крупицу человечности. — Петь, пожалуйста, отпусти. — Смотрела на него сквозь пелену слез, впервые вот так за все четыре с половиной года. Смотрела умоляя. — Я все что хочешь сделаю, хочешь, на колени встану. Отпусти. Я уеду в глушь, на другой конец страны, в тайгу, хоть куда. Только отпусти.

В его взгляде заклубилась тьма, и слезы из моих глаз хлынули сильней. Петр сжал на секунду веки и отвернулся, он молчал, просто смотрел в пол и молчал, стиснув зубы и сжав кулаки, и я понимала, что не отпустит. Никогда не отпустит. Ему легче меня убить, чем отпустить.

— Я же тебя ненавижу, зачем я тебе?

— Люблю, — это прозвучало как приговор.

— Странная у тебя любовь. Когда любят, все готовы отдать, а ты забираешь.

— Вер… — и снова этот его спокойный, тихий голос, от которого выть хотелось. — Я все тебе дам, что смогу, ты только скажи…

— А что ты мне дал Туманов, за эти годы, кроме постоянного чувства страха и ощущения дула у виска? Что ты мне дал? Может, дом – тихую гавань? Безопасность? Детей? Счастье? Что? Ну, скажи мне!

Но он снова молчал. А я вытирала горячие слезы, беспрестанно струящиеся по лицу и хлебала вино. Оно заливалась как вода. Не чувствовала ни вкуса, ни крепости.

— Мне иногда хочется тебя спросить: как ты видишь себя через лет двадцать? Будешь сидеть в одиночестве в окружении своих псов, которые за котлету бабла тебе могут горло в любой момент вскрыть? Или смотреть на свои золотые унитазы и цацки? Это, по-твоему, счастливая жизнь?

— Лучше смотреть на золотой унитаз, чем на уличный обосранный сортир, считая копейки на булку хлеба. Ты, видимо, забыла, с какого дна мы поднялись. Может тебе напомнить? Думаешь, там счастье есть?

— Там его больше, чем ты думаешь. Хотя бы гранаты в салон автомобиля не забрасывают и каждые выходные лицом в пол не укладывают, — взорвалась почти мгновенно. Еще один глоток вина. Вытерла губы тыльной стороной ладони и уставилась на Туманова. -Знаешь, я ведь детей хотела, семью хотела. Нормальную семью. Я ведь даже от тебя готова родить, лишь бы иметь возможность любить кого-то в этой гребаной жизни. Но даже этого нет. Ты меня проклял, Туманов. Появился в моей жизни как дьявол и проклял.