Книга Война после победы, страница 90 – Александр Тамоников

Сквозь прогретую солнцем фанеру фюзеляжа и дюраль нервюр «Дугласа» натужно тянуло авиационным бензином, в тесном, заставленном ящиками чреве царил полумрак, и лишь ближе к иллюминаторам, где имелись откидные сиденья для пассажиров, на дюралевый пол падали под углом столбы солнечного света.

Ящики, сколоченные из грубых, неструганых досок, пахли едкой смолой и свежей стружкой. На каждом из них трафаретной краской, казенно и бесстрастно, было выведено: «Минск. Склад № 4. Биологические препараты. Осторожно». Для тех, кто лежал внутри, эта надпись была не более чем горькой усмешкой. Выбираться из тесных, словно гроб, упаковок было мучительно. Затекшие ноги отказывались слушаться, в пояснице ломило, а суставы рук, долгое время прижатые к груди, разгибались с сухим, едва слышным хрустом. Первым, ловко отжав крышку ножом, вылез Шелестов. Он на мгновение замер, втянув ноздрями воздух, — не свободы, нет, иного, чем в ящике, воздуха, но все равно казавшегося невероятно сладким. Затем, шипя сквозь стиснутые зубы от того, что кровь наконец застучала в онемевших мышцах, он стал помогать выбираться остальным. Они стояли на четвереньках среди ящиков, растирая затекшие шеи и плечи, похожие на больших уставших зверей, выбравшихся из тесных клеток. Но три вещевых мешка были здесь, с каждым из оперативников в ящиках. Не стали перекладывать архив в чемоданы, опечатывать или как-то по-другому привлекать внимание людей.

— Жив? — глухо спросил Шелестов Сосновского, растирая ладонью затекшую шею.

Михаил, с шумом дыша, лишь кивнул. Он силился разогнуть спину, и на лице его застыло сложное выражение облегчения. Кряхтя, он стал рассказывать, насколько приятно было на аэродроме в кабинете СМЕРШа ощутить на своей раненой руке нежные девичьи пальчики, а не грубые «лопаты» Когана. Коган молча слушал и не возражал. Буторин тоже молча уселся на откидную лавку и стал смотреть вниз.

Двигатель ровно тянул свою басовитую, убаюкивающую песню. Самолет шел без тряски, и это спокойное, ровное движение говорило о главном: они в небе, они летят. Летят не в Минск, как значилось в документах, а по секретному предписанию того, от кого зависели судьбы, прямо в Москву. Внизу оставалась Литва, с ее перелесками и хуторами, где в лесах еще рыскали недобитые националисты, позади, на западе, — дымящийся Кенигсберг, из руин которого под обстрелами и в суматохе последних дней они все же вывезли главное — архив СД.

Оперативники были одеты в обычную чистую красноармейскую форму, только без погон. Шелестов подошел к ближайшему иллюминатору, протер стекло рукавом гимнастерки и замер. Внизу, распластавшись до самого горизонта, лежала земля. Земля, с которой больше не поднимались к небу черные грибы взрывов, над которой не висела мертвая, свинцовая мгла пожарищ. Она была изранена, эта земля. Оперативники, сидевшие рядом, люди не сентиментальные, привыкшие фиксировать приметы местности для докладов, видели сейчас больше, чем обычно. Они видели, как перепаханные поля сменяются светлыми пятнами березовых рощ, как серебрятся в солнечном свете неширокие ленты рек, как деревни — целые, не сожженные, пусть и обветшалые, — тянутся вдоль проселочных дорог. Где-то там, на станциях, толпился народ, суетились крошечные фигурки военных и штатских, шла своя суетная, спешная жизнь, которой не было места еще два месяца назад.