Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— Но ведь и нас пока не трогают… – неуверенно проговорил папа. — Еще тронут, не сомневайся. У них просто пока руки не дошли, – с нехорошим смешком, от которого холодок побежал у Леки по хребту, отозвалась мама. — Даже в шутку не смей так говорить! – непривычно резко сказал отец, и сразу стало тихо. Руки, конечно, дошли – неторопливо и неуклонно. Как огромные ноги в хромовых сапогах. Лека и тетя Шура, две недели не устававшая убеждать уже шестилетнюю племянницу, что мама с папой «просто уехали по делам и скоро вернутся» (интересно, она всерьез верила в то, что ребенок почти школьного возраста не помнит, что мама и папа ушли, как обычно, на работу в свою больницу – и пропали?), наряжали в тот день невозможно прекрасными, такими, что дух захватывало от восхищения, дореволюционными игрушками вполне легальную елку перед новым, 1938 годом. Вдруг тихонько отворились обе белые створки двери – а в проеме стояли не с первого взгляда узнанные, исхудавшие мама и папа с одинаково заострившимися чертами страдальческих лиц. — У нас четыре часа на сборы… А потом – «дворянская стрела»[10]… Дали только ссылку, не лагерь… В Коми АССР… – незнакомым хриплым голосом сказала мама. Она метнулась к дочери, задохнувшись, стиснула ее в объятьях и зашептала, давясь слезами: — Мы ненадолго прощаемся, доченька, ненадолго… Как только устроимся там с папой, Шура сразу тебя привезет, и мы будем вместе навсегда-навсегда… Лека почувствовала резкий и едкий запах долго не мытого тела, но отстраниться не было душевных сил – она обхватила маму за шею и закричала без слов. Только в начале лета сорок первого, перед самой войной и накануне своего первого круглого юбилея, случайно, ища для управдома невесть куда засунутые тетей Шурой оплаченные жировки за комнату и свет, она наткнулась на хорошо той спрятанное единственное дошедшее от отца короткое письмо со штемпелем поселка Красный Водник под Сыктывкаром, датированное мартом тридцать восьмого. «Добрая моя Шура,– похожим на летящую арабскую вязь, чисто докторским почерком на сероватом и занозистом, захватанном клочке бумаги было набросано карандашом несколько пронзительных строк. – Прости, что обрушиваю скорбную весть так сразу, но другого случая отправить письмо может не представиться никогда. Наша всеми любимая и прекрасная Сонечка умерла через неделю после прибытия сюда – от крупозной пневмонии, которая началась еще в эшелоне. Спасти ее было нельзя, все мои лекарства отобрали перед посадкой, да и нет таких лекарств. Сейчас нас опять куда-то увозят, царапаю наскоро эти страшные слова – надо успеть отдать письмо, чтобы один добрый человек опустил его в ящик. Шура, я надеюсь теперь только на тебя: не оставь нашу с Соней дочку. Понимаю, что прошу о тяжелой и почти невозможной жертве, – но мне больше некого в этом мире просить. Перспектив для меня никаких, совершенно понятно, что я никогда не смогу ни забрать Леку сюда – это верная гибель, – ни приехать к ней. Знаю, дорогая Шурочка, что тебя в любой день может постигнуть та же участь, что и нас, буду молить Бога, чтобы этого не случилось, но что я могу теперь… Прости и поминай в молитвах нас обоих. Когда(зачеркнуто)если Лека вырастет и ты будешь рядом, расскажи ей, что мама и папа любили ее до последних своих секунд и будут любить всегда – там, где Господу угодно будет нас устроить, и передай ей наше родительское благословение. С глубоким уважением и признательностью, твой зять Николай». |