Книга Только нет зеленых чернил, страница 27 – Наталья Веселова

— О да. Если бы ты была женой нашего соседа – чернорабочего с «Красного треугольника», а не дворянина-доктора. И не полковничьей дочкой из «бывших людей»… – пробормотал сразу присмиревший папа себе под нос.

— В любом случае все закончилось хорошо, – сказала мама. – Какой прок теперь думать о том, что могло бы случиться. Но поставим ее, конечно, в Лекиной комнате, а то вдруг соседи заглянут…

«Лекиной комнатой» родители называли крошечный альков, примыкавший к бывшей бабушкиной спальне, которую одну и оставили им троим после уплотнения большой старинной квартиры маминых родителей. Еще одна комната – прямо напротив, но с окнами во двор, где раньше жила горничная, случайно досталась Лекиной тете Шуре, которая, не будучи замужем, носила девичью фамилию. Поэтому ее не посчитали родственницей и не поселили в одну комнату с сестрой, зятем и их маленькой дочкой, как обычно делали это со всеми людьми, состоявшими в родстве: полагалась одна комната на семью бывших хозяев квартиры – «и то скажите спасибо, что на улицу вас не выкинули; отжили свое в хоромах, теперь наша очередь». От соседей этот факт старательно скрывали – люди в оскверненной квартире подобрались в целом добрые, но от чьего-нибудь внезапного порыва к «социальной справедливости» не гарантировало ничто…

А на следующий год, в полном согласии с коммунистической логикой, елки вдруг вывели из-под тотального запрета, переквалифицировали их из рождественских в новогодние, и стали они не так приманчивы, как недавние подпольные, полные не только прелести, но и жути, за которые можно было походя превратиться в христианского мучника…

Последнее воспоминание о маме тоже было связано с елкой – уже новогодней. И с той самой тетей Шурой, о которой Лека однажды бессонным вечером в сказочной пещерке своего алькова подслушала разговор родителей, любивших перед сном тихонько разговаривать в темноте перед горящим камином.

— А отчего она замуж не вышла? – спросил папа. – Не дурнушка ведь и не дурочка…

— Не то что не дурнушка, а красавица, ты сам знаешь, просто не говоришь, чтобы я не обиделась. На нее, когда молоденькая была, на улице оборачивались. И даже завидовать было нельзя – только обожать. А почему не вышла – никто не знает. Просто не хотела, наверное… – задумчиво отозвалась мама.

— Ну, какая-нибудь любовь несчастная? А может… ну… пристукнули большевички жениха? – высказал папа вполне здравое предположение.

— Не было никакого жениха, – отрезала мама. – Я бы знала. У нас в семье принята была полная открытость. Что-то скрывать от родных – это был моветон, так было заведено, давно еще, до всяких революций… – Она сделала короткую паузу. – Боже мой. Я когда-то думала, что моему отцу не повезло быть убитым на войне. И маме с младшей сестрой – умереть от тифа в Крыму в восемнадцатом. А теперь я иногда думаю – как же им посчастливилось не увидеть всего этого. Папа погиб как герой, защищая отечество, мама до последней минуты надеялась, что это все скоро кончится, сестренка вообще ничего не понимала. Если б они тогда остались живы, их всех замучили бы потом. Папу-то точно расстреляли бы. И маму за компанию: жена царского полковника – тоже само по себе приговор… Бабушка, как ты знаешь, выходила нас и привезла в Петроград – и ей тоже удалось умереть своей смертью в двадцать девятом! Может, потому что старая, не тронули… А вот мы с Шурой…