Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— Да, жара сегодня, ничего не скажешь… – Маша протянула ему стакан ледяной воды из колонки. – А духота-то какая… Даже полной грудью вздохнуть не получается… Быть грозе, наверное, тогда полегче станет… – И она немного свысока ободряюще улыбнулась своему директору, как малому ребенку. * * * После разгрома злосчастной «Лемнискаты» он один выкрутился относительно благополучно – даже нехорошо получилось: вроде единственный мужик, грудью за баб должен был встать, – но именно они на заклание и пошли, а он целехонек остался… Хотя как посмотреть, конечно. Его промурыжили два дня, но отчего-то не всерьез. Следователь явно стремился Андрея выгородить, перекроить дело из грозного «политического» на дурное детское озорство: дескать, взыграл гормон – и влюбился домашний неопытный мальчишка в «ушлую взрослую тетку» (Дашино позавчерашнее совершеннолетие позволило теперь называть ее так на законном основании), и стала она им, несмышленышем, вертеть по своему злому разумению, использовать вслепую, чуть ли не как почтового голубя, заставила картинки смешные рисовать по ее указке, а что рисует и зачем, он, мол, и сам толком не понимал, только на нее, роковую соблазнительницу, смотрел. И действительно, самих-то статей Андрей не писал же, с упоением рисовал только яркие иллюстрации, а ведь их как угодно трактовать можно… В «Крокодиле», вон, и похлеще встречаются… Перепуганный, запутавшийся, начинавший дрожать при мысли о возвращении в камеру к малолетним ублюдкам, спокойно резавшим людей в подворотнях за бутылку «Жигулевского», он согласился подписать почти навязанную ему безобидную, лишь крупным штрафом для родителей грозившую административную «хулиганку» – позорное действие для честного диссидента, готового лучше огрести десять лет мордовских лагерей, чем с перепугу заявить, что действовал «из хулиганских побуждений»… Юношу отпустили восвояси прямо из кабинета, и тот на радостях даже «за вещами» в камеру идти отказался. По дороге домой он истово надеялся, что девочки тоже отделались легким испугом, первым делом бросился к Даше на улицу Ярослава Гашека – звонил, стучал, разве что головой не бился – не открыли… По возвращении он был серьезно, по-мужски, без скидок на юные лета избит отцом. Тот хладнокровно лупасил его сначала массивной пряжкой армейского ремня – по голове, по лицу, по рукам, лицо порывавшимся закрыть, потом пудовыми кулаками в живот, а когда мальчишка повалился и скрючился, выплевывая кровь, – то ногами по весело хрустевшим ребрам. «Змееныш… – повторял отец после каждого удара с особенным, удовлетворенным кряком. – Всю жизнь мне поломал… Сдохни, мерзота…» – И перестал только после того, как сын потерял сознание. Вернувшаяся с работы мама нашла своего Андрюшу в его комнате на кровати поверх окровавленного одеяла – он и сам не знал, опомнился ли, в беспамятстве ли как-то добрался, – села в сумерках рядом, положила на лоб и сразу отдернула сухую прохладную руку… А потом сказала почти спокойно: — Знаешь, твой отец – сволочь, конечно, но сегодня я его впервые не осуждаю. И только тогда Андрей смог заплакать, неожиданно сообразив, что жизнь обоих его родителей, скорей всего, теперь перечеркнута, и удивился, как не подумал об этом раньше, как не задал той же гордой умнице Даше простой и насущный вопрос: «А что сделают с нашими родными, если нас поймают?» Он содрогнулся. |