Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
А мамин голос между тем ровно и отчужденно, как по радио, звучал над ним в сгущающейся темноте: — Юра – а это он тебя вытащил, иначе бы и тебе конец, да и нам заодно, – велел немедленно собираться и уезжать из Ленинграда. И не к бабушке с дедушкой, а подальше куда-нибудь, совсем в медвежий угол – на год, на два, пока все не забудется и не перемелется. Завтра суббота, мы с отцом едем смотреть и сразу покупать дом в деревне, ему уже что-то посоветовали на работе, адрес дали, выбирать особо не приходится… Школу тебе придется там заканчивать – документы твои я уже забрала. Да, вот так! Наломал ты дров, нечего сказать! И не вздумай мне тут спорить еще! – прикрикнула вдруг мать в ответ на его воображаемый протест. Но Андрей молчал, исполненный безразличия – совершенного, плотного и темного, без единого просвета. — Мне надо узнать, что с Дашей и… остальными, – все-таки сказал он, но не от сердца, стремительно каменеющего, а просто оттого, что иначе уж очень гнусно вышло бы, совсем не по-человечески. — А вот этого мы никогда не узнаем, – с горечью, сквозь которую проступало легкое злорадство, отозвалась мама. – У них ни у кого такого Юры нет. Это мне было к кому в ноги броситься и умолять… А за девиц твоих никто не вступится. Значит… Значит, о них придется просто забыть. И чем скорей, тем лучше… – Она помолчала с минутку и очень осторожно тронула сына за сразу огрызнувшееся резкой болью плечо: – Поверь мне… Даже если она вернется, все равно никогда уже не будет прежней… И такой, какая она вернется… тебе лучше ее не видеть и не знать… Здоровей будешь… Да, у них «такой Юра» имелся. Раз в год-полтора приезжал к ним в гости из Таллина огромный громкий человек, которого Андрюша без видимой причины мысленно прозвал Борманом. Хохотун, говорун, похабник, тайком совавший отцу цветные порнографические журналы, даже у того, кажется, вызывавшие инстинктивную брезгливость, он жрал и пил за троих, а рассуждать со знанием дела умел только о дурах-бабах и преимуществах советского строя. Троюродный брат мамы, старше ее лет на пятнадцать, когда-то угнанный немцами на принудительные работы в Германию, а после освобождения, на обратном пути, во время «фильтрации» в Эстонии, получивший приглашение на работу в тех самых имевших власть казнить и миловать «органах» – только во внешней разведке. Приглашение он дальновидно принял, хотя никаких высоких чинов не достиг: насколько понимал Андрей, дядя Юра служил именно «почтовым голубем» – то есть встречался со связными советских резидентов и возил туда-сюда через границу то драгоценно-секретное, что даже дипломатической почте доверять боялись. Но связями в родном ведомстве – и смежных, конечно, – он оброс в количестве достаточном для того, чтобы двумя-тремя звонками за шкирку вытащить из предвариловки несовершеннолетнего оболтуса-племянника, решившего поиграть со скуки в политику. Совет уехать и переждать пару лет он искренне дал сестре от себя лично, хорошо разбираясь в разных мелких странностях подводных течений всесильной Конторы… И через неделю, взяв лишь по два чемодана каждый, они с мамой уехали на автобусе за четыреста с лишним километров от родного города трех – будь они неладны! – революций в довольно большое обжитое село с обшарпанной школой, исправно работающей амбулаторией, до поры до времени процветающим колхозом – и поселились в небольшой избушке о трех крошечных комнатках, где стены были уютно обиты полированной сосновой вагонкой… Чтоб иметь возможность работать и учиться на новом месте, из ленинградской квартиры оба они выписались, невинно планируя воссоединиться с отцом и мужем, когда рассеются сгустившиеся над их семьей невесть откуда набежавшие тучи… |